Мы ставили друг другу посвящения в своих книгах, обменивались письмами в стихах и всегда были на «Вы» - так повелось, так длилось, так было задано Инной.
               В любом потерявшем руль и ветрила застолье, когда ресторан Центрального Дома литераторов превращался в зыбкую палубу корабля, попавшего в многобалльный шторм, когда прилипчивой московской литплотве и подплывающим опасным акулам из Правления Союза она без обиняков указывала верный курс - мы были только на «Вы».
            Нас познакомил Анатолий Бицуев, кабардинский поэт, которого Кашежева неизменно называла братом, из проходного - по признанию автора, - стихотворения которого она сотворила переводческий шедевр под названием «Снег идет».
    Никогда не видел ее в платье - всегда в джинсах или клетчатых брюках. Инна напоминала подростка и француженку одновременно - худенькая, с короткой стрижкой , с огромными глазами, в глубине которых таилась генетическая боль то ли родового - по отцу, - адыгства, то ли русской Поэзии.
  Как звонко она начинала! Либеральный журнал «Юность» в головокружительные годы хрущевской оттепели представил ее самой читающей стране в мире! Кашежева была младше классической обоймы знаменитых «шестидесятников», но она была яблоком от их древа, она была хрупким подранком, рожденным в предпоследний год Великой войны и стремительно набиравшим высоту вслед за поколением Евтушенко, Вознесенского, Ахмадулиной:

                                         Мне не хватало крыльев, бесстрашия и сил,
                                         Когда Кайсын Кулиев летать меня учил!
                                         Так, может, и не учат, как он учил тогда:
                                         Взмывал, врезаясь в тучи, и звал меня - туда!

                                         И как пролог к полету, все повторял одно:
                                         - В хорошую погоду летать - не мудрено!..

               Инна словно стыдилась, что «погода» при ее взлете была «хорошей», «летной». Такие «метеоусловия» в стране всепобеждающего марксизма-ленинизма долгими быть не могли, однако лучшие композиторы страны во главе с талантливейшим Аркадием Островским уже писали песни на ее стихи, уже эти песни пели Муслим Магомаев, Эдуард Хиль, Майя Кристалинская!
                А первый поэтический сборник москвички Инны Кашежевой все же увидел свет в Нальчике.
                И в названии выглядывал изящный кукиш лопухнувшейся цензуре - тоненькая дебютная книжка называлась «Вольный Аул».
               Во времена редких иномарок и при полном отсутствии пробок на улицах Москвы, Инна трогательно и нежно любила свой «Запорожец» - «Зазик». Высшим удовольствием для нее было лихо «сделать» какую-нибудь чванливую «Волгу» или «Чайку», подрезав ту на желтом светофоре! - Знай кабардинцев! - ребячески хохотала она, оглядываясь на перекошенные физиономии водителей номенклатурных авто.
               Между тем, кабардинским языком Кашежева не владела, переводя местных литераторов с подстрочника. Она не отказывала в переводах никому, даже случайным виршеплетам, искренне полагавшим, что проза - это когда слова в строчку, а поэзия - в столбик. Она из ничего делала нечто отнюдь не по причине копеечных гонораров - в ней было неизбывно чувство какой-то непонятной вины перед родиной отца, которую она навещала редкими наездами, но которая всегда жила не только в ее строках - между строк, над ними, вокруг них - как воздух.
              В аскетическом советском бытие кашежевская квартирка на улице 26-ти Бакинских комиссаров хранила, думаю, единственно ценные для Инны вещи - портреты отца и Блока. Глаза ироничной и вовсе не сентиментальной Инны застилала пелена влюбленности при взгляде на автора «Незнакомки».
                - Он прекрасен, правда? - могла спросить она несколько раз в течение часа.
               Когда под восторженное улюлюканье толпы с земного шара исчезла наша общая страна, Инна ушла в себя. Она замолчала. Ее телефон перестал отвечать на звонки. В почтовом ящике я реже и реже находил письма от нее.
               А потом, по прилете в Москву, обходя дворами безумствующих витий очередного митинга, возле Чистых Прудов столкнулся с Ильей Фаликовым, членом Букеровского жюри, бретером и бессребреником с крепкой закваской дальневосточного морячка:
              - А мы тут неделю назад похоронили Кашежеву. Еле-еле собрали деньги на похороны…
               В Нальчик я вернулся гонцом с запоздалой черной вестью.
               Инну мучала астма, она всегда носила с собой ингалятор и не слишком обращала внимание на собственное здоровье. До сих пор не знаю медицинских причин ее раннего ухода. Но, кажется, мне известна главная причина: как и обожаемый ею Александр Блок, она не смогла превозмочь отвращения к жизни в которой не осталось места поэзии. В этой жизни не было места и ей самой…
               Мы всегда были на «Вы». Я нарушил эту форму обращения единственный раз.
              …Как-то, едва успев на утренний самолет, мы с Толей Бицуевым мгновенно провалились в тяжелый полусон - накануне был безумный день, завершившийся ночными посиделками в гостях у Инны.
               И сквозь морок забытья внезапно, ниоткуда прозвучало:

                                                       Инна,
                                                                       иногда,
                                                                                        иначе,
                                                       чем могло и дОлжно быть,
                                                       понимаю я, что значит
                                                       петь, когда не в силах жить.
                                                       Соловей, сорвавший горло,
                                                       рощу потерявший птах,
                                                       как тебе, наверно, горько
                                                       быть молвою на устах
                                                       милых сплетников столичных,
                                                       слыть любимицей Москвы,
                                                       средь бумажных и тепличных -
                                                       горным быть цветком!
                                                                                               Увы,
                                                       это тяжкий крест - не право,
                                                       это - приговор судьбы!
                                                       Страстотерпны честь и правда!
                                                       Что с того, что было б, право,
                                                       легче, если б да кабы?

           Жизнь не терпит сослагательных наклонений. Банальная фраза. Банальная и пошлая, как жизнь, когда поэзия в ней - зряшная забава непонятных, а потому - подозрительных чудаков.