Не могу привыкнуть к памятникам людям, которых знал лично.
              С годами их все больше. Уж не говорю о мемориальных досках с барельефами, где вроде бы узнаваемы черты лица, но с тем, кого встречал на улицах, с кем разговаривал, смеялся, иногда даже сиживал за общим столом - ничего общего.
          Эпоха Большого Стиля для скульпторов не прошла бесследно. За монументальностью и величественностью, за героической осанкой и устремленностью в светлое будущее где-то пропал человек. Живой. Из плоти и крови. Со своими сомнениями и тревогами. Со своими интонациями и шутками. Тот, которого знал. Чье рукопожатие помнит ладонь. А для племени «младого, незнакомого» он и будет таким - памятником, барельефом, главой в учебнике.

             …Вторая половина семидесятых. Возле касс «Аэрофлота» на проспекте Ленина встретил Кайсына Шуваевича Кулиева.
             - Далеко летишь, мальчик? - кивнул он на билет у меня в руках, - Хочешь показать в толстых журналах свои стихи? Ну, зайди сегодня к вечеру ко мне в Союз - я кое-что передам московским друзьям…
            Союз писателей Кабардино-Балкарии располагался на улице Пушкина, занимая первый этаж научно-исследовательского института.
            Крошечный кабинет Кайсына был заперт. В коридорах ни души. Из-за неплотно прикрытой двери конференц-зала доносились вдохновенные голоса - шло какое-то собрание республиканских письменников.
             Не дождаться Кулиева нельзя - ведь он хотел что-то через меня передать в Москву.
           С изумлением прислушался к голосам ораторов - они крыли Кайсына! Глыбу! Классика! Небожителя! Того, кто многих из них породил, если считать рождением получение красной корочки члена Союза писателей СССР!
           Суть претензий сводилась к тому, что Кулиев, заняв вершину литературного Олимпа, не позволяет остальным примоститься рядом, что он единолично купается в солнечных лучах славы, тогда как не худо бы разделить ее по рабоче-крестьянской справедливости: «всем сестрам - по серьгам».
             Экспрессивное словечко «офигеть» в те годы еще не вошло в употребление, а его посконный синоним, крутившийся в моем пораженном мозгу, и сегодня запикивается даже в передачах «Камеди Клаб»…
             - А, ты уже пришел... Давно ждешь?.. - вышедший первым из конференц-зала Кайсын Кулиев был по обыкновению улыбчив.
              Видимо, обратив внимание на мою ошарашенность, усмехнулся:
              - Ну, кто я? - Кайсын уничижительно отмерил большим пальцем край ногтя своего мизинца, - И кто они!.. - он воздел глаза и руки к горним высям, куда по всей видимости и не пускал жаждущих позагорать в лучах вожделенной славы.
              Открывая дверь кабинета, Кулиев не сразу попал ключом в замочную скважину - все-таки ему наверняка было больно и по-человечески обидно.
              - Я вот что хотел дать тебе в Москву…
             Он долго искал что-то в бумагах, потом в ящиках письменного стола. Наконец, откуда-то из вороха листков извлек несколько маленьких конвертиков, подписанных его размашистым почерком:
              - Будешь в редакциях - передай вот это, а то всякое бывает… Могут обидеть… Литература дело жестокое…
             Кайсын своебразно и симпатично произносил - «латаратура». Произносил с нежностью и теплотой, словно говорил о любимой женщине.
   В конвертики, адресованные главным редакторам самых известных журналов, были вложены избыточно щедрые рекомендации, коих ни тогда, ни теперь я не заслуживал и не заслуживаю.
              Это - Кайсын.
              Откровенно говоря, его письма я по двум причинам так и не передал адресатам: жаль было расставаться со столь замечательными автографами Кулиева и не хотелось проникать на страницы журналов, используя чью бы то ни было протекцию.
              - Все идет так, как надо, мой юный друг, но не всегда так быстро, как хочется…
            Запомнившаяся фраза Кайсына, целомудренно никогда не называвшего себя поэтом - только стихотворцем или литератором, - ни разу в жизни не заставила усомниться в ее непогрешимой прозорливости.
              Годы - субстанция летучая и быстроиспаряющаяся.
             Мужественно приняв неравный бой со смертельным недугом, ушел из жизни Кайсын.
              В стране бурлили и клокотали перемены.
              Союз писателей СССР еще хранил остатки былого державного могущества.
              Кажется, пару раз я даже успел сподобиться быть делегатом его съездов.
              Или один из них был съездом Союза писателей России?
              Не помню потому, что даже кончик носа не совал в залы съездовских заседаний - в Москве мне всегда хватало более интересных занятий.
              Между тем, на календарях уже мельтешили девяностые. Самое их начало. Уже было можно все.
              …Заполночь вернувшись в гостиницу, томимый жаждою отнюдь не духовной, пошел по номерам земляков, дабы узнать, что судьбоносного принес очередной прогулянный мною день съезда.
              Обнаружил всю делегацию бурно пирующей по случаю залучения в гости Феликса Чуева - секретаря правления Союза, неплохого, в сущности, мужика, никакого поэта, истового почитателя усатого Генералиссимуса и космонавтов.
                Упертая приверженность Сталину во времена его повсеместной хулы вызывала к Чуеву даже какое-то уважение - человек не желал поступаться принципами.
                С бокалом в руке, задрав свитер, Феликс демонстрировал компании брючный ремень:
                 - Это подарок Вячеслава Михайловича Молотова! Его личная вещь!..
                 - Потрясающе!.. Феликс Иванович, вы должны обязательно об этом написать!..   Это история!..
                Делегаты писательского съезда от четырежды орденоносной Кабардино-Балкарии восторгались наперебой.
                   Кто-то даже пытался прикоснуться к раритету.
                   Внезапно Чуев встал и, чеканя слова, произнес:
                   - Предлагаю тост за Иосифа Виссарионовича Сталина! Пьем стоя!
                    И присутствующие выпили.
                   В едином порыве.
                   Стоя.
                  И колесный перестук сталинских товарняков 1944 года, лишивших Родины их семьи, не был слышен за рюмочным перезвоном.
                   К тому времени экспрессивное словечко «офигеть» уже стало обиходным.
                   Другого, для описания своего состояния, подобрать не в силах.