ВОЗВРАТ                                             

 
  
Ноябрь 2026, №11    
  
Литературоведение______________      
            Александр Балтин           
                 

  

               Фотография Э. Каржа, октябрь 1871 года
                        1854-1891
                                                                        Артюр Рембо

  
    Выстрелит красками сумасшедший «Пьяный корабль», уносящий Рембо дальше и дальше: Рембо, подлинная жизнь которого спрессована, адски, колоссально сжата в четыре года: первые пятнадцать словно не в счет, и те, что последовали за 19-ю – пародия на реальный огонь словесных красок.
         Негоциант.
         Чуть не работорговец.
         Творивший пьяную, пряную поэзию уезжает в марево Эфиопии, где Менелик Абиссинский – еще и глава церкви, с которой у Рембо были порваны отношения, как со всяким благообразием, которого от него добивалась мать.
       Поэзия, влитая в кровь, выбросила его на улицы, в коммуну, в бродяжничество, в прелесть вольной жизни, и главное – в сумасшедшую образность его поэзии.
        Ведь «Пьяный корабль» рвется дальше и дальше, так хочется верить, что великий переводчик М.Кудинов точно передал сочное кипение глаголов, пышную игру красочных оттенков:

                                             В то время как я плыл вниз по речным потокам,
                                             Остались навсегда мои матросы там,
                                             Где краснокожие напали ненароком
                                             И пригвоздили их к раскрашенным столбам.

                                             Мне дела не было до прочих экипажей
                                             С английским хлопком их, с фламандским их зерном.
                                             О криках и резне не вспоминая даже,
                                             Я плыл, куда хотел, теченьями влеком.

                                             Средь всплесков яростных стихии одичалой
                                             Я был, как детский мозг, глух ко всему вокруг.
                                             Лишь полуостровам, сорвавшимся с причала,
                                             Такая кутерьма могла присниться вдруг.

       Но и – тоска по любви ошалелая, такой не встретишь на земле, только в океанических пределах, которыми бредит, как раньше бредил Марлоу:

                                               С тех пор купался я в Поэме океана,
                                               Средь млечности ее, средь отблесков светил
                                               И пожирающих синь неба неустанно
                                               Глубин, где мысль свою утопленник сокрыл;

                                               Где, в свой окрасив цвет голубизны раздолье,
                                               И бред, и мерный ритм при свете дня вдали,
                                               Огромней наших лир, сильнее алкоголя,
                                               Таится горькое брожение любви.

       Елизаветинская мощь, где котлы творчества бурлили, отразилась в поэзии Рембо, раньше писавшего про любовь так:

                                               Я, как цыган, уйду – всё дальше, дальше в путь!
                                               И словно с женщиной, с Природой счастлив буду. 
                                                                                                (пер. М.Кудинова)

        …он писал о сиротах, о кузнеце: настранствовавшись, наскитавшись, набродяжничавшись, зараженной изначально парнасской силой, встретившись с Верленом…
       Он видел низ жизни – сочность пищащей крысой нищеты, а потом – баррикады, дым от выстрелов, смерть.
           Монументально возникает его «Кузнец»:

                                                  С огромным молотом в натруженных руках,
                                                  Хмельной, величественный, нагонявший страх,
                                                  Порой хохочущий, как бронзовые трубы,
                                                  С высоким лбом кузнец, разглядывая грубо
                                                  Людовика, вступил с ним в разговор. Народ
                                                  Их окружал в тот день, сновал он взад-вперед,
                                                  Одеждой грязною касаясь позолоты.
                                                  И бледен был король, как будто от дремоты
                                                  Очнувшись, эшафот увидел пред собой.
                                                  Покорный, словно пес, с поникшей головой,
                                                  Не шевелился он: кузнец широкоплечий
                                                  Такие знал слова, такие вел он речи,
                                                  Что все оборвалось в груди у короля.
                                                                                  (пер. М.Кудинова)

          Нечто от Прометея прочитывается.
          Огонь вечно рядом: огонь бушует и в самом Рембо.
          Почему погас?
          Разочарование в поэзии, в силе слов, в людях?
          Никто не ответит.

          …великолепное презрение к сытому мещанству, к сквозной буржуазности:

                                                  На площадь, где торчат газоны тут и там,
                                                  В сквер, где пристойно все и нет в цветах излишку,
                                                  Мещане местные несут по четвергам
                                                  Свою завистливую глупость и одышку.
                                                                                (пер. М.Кудинова)

          Презрение палило – порой становясь источником поэзии: к миру, к чёрту, к сонной бездне, к избыточности плоти, к недостаточности красоты.
           Может – оно пожрало внутренний огонь?
           Но Рембо бросил писать.
         Бросил – оставив все эти невероятные, в невесть какие области взлетающие шары, все эти дико золотящиеся цветы, врастающие прямо в метафизическое небо, всю эту пряную, грустную, бесконечную круговерть: плод четырёх подлинных лет между двумя жизненными пустотами.                                         
                                                                                                          
           © А.Балтин       
НАЧАЛО                                                                                                  
                                    ВОЗВРАТ

Предыдущие публикации и об авторе - в РГ  №12, №8 2019, №9 2018, №3 2017, №9 2016, №9 2015, №6 2012, №2 2010, №5 2009, №4 2008, №3 2007 и в рубрике "Литературоведение"