1891-1940
К 135-летию Михаила Булгакова
1
От
профессора Персикова, замечательно исполнившего роль инструмента
судьбы, до Воланда, также обладающего профессорским званием, как
и множеством других, расстояние в бездну, и то, как была
заполнена бездна, созданная самим же Булгаковым, будет вызывать
еще столько восторгов…
Впрочем, возможна и оценка И.Бродского: Этот господин
слишком скомпрометировал себя играми с чёртом…
Допустимо ли – привлекать внимание, более того,
сознательно очаровательно творить персонажей нечистой силы?
Сознательно, виртуозно, превращая их чуть ли в
национальных героев, известных всем…
Ужасающая мысль – а вдруг Иисус-Иешуа был именно таким?
Ничего чудесного – кроме феноменальной доброты, кротости,
уверенности, что возникнет некогда империя справедливости и
любви, и убежденности в том, что все люди, включая
звероподобного Марка Крысобоя, добрые…
Ведь внятного ответа: ответа, укладывающегося в земную
логику и правду, что собственно изменилось с распятием,
воскресением, вознесением мы не получаем.
Получаем – словесные увёртки, которые вряд ли утешат
чью-то больную душу, и успокоят нервно вздрагивающее сердце.
Государства остались государствами, и всякая власть, как была
насилием, так и продолжает ей оставаться, смерть осталась
смертью, болезни болезнями, богатство богатых – самим собой, как
и бедность бедных; а изобретение иконостаса – слишком
сомнительное достижение, чтобы именовать Василия Великим, о чем
бы он ни рассуждал.
Можно отвлечься от тяжелых, великолепно, до
необыкновенной пластики выписанных иудейских страниц романа:
открывай их, и войдешь в древнюю Иудею, - на фейерверках
шутовства, гаерства, на коровьевских штуках и проделках Бегемота,
на холодных и таких выверенных действиях Азазелло; можно
увлечься – всем необычайным этим, завораживающим представлением,
развернутым в Москве, длящимся бесконечно, ведь разве они
страшны – сии представителя нечистой силы?
Мальчишка-книгочей, чтение предпочитающий школе,
понимающий, что к добру это не приведет и контакт с миром
затруднен, впервые, в недрах Союза прожив чудесный роман, бродит
одинокими своими переулками, мечтая встретиться с ними: веселыми
и всемогущими, наказывающие подхалимов, подлецов, бездарей,
помогающих любви, помогающих мастерству.
Мастеру.
Его жалко?
Или – скорее Латунского? у которого был прототип, и, как
кто-то заметил, стремясь (что за нелепость!) ниспровергнуть
роман – Это неприлично для сведения личных литературных счетов
привлекать Бога и сатану.
Как бы то ни было – невероятное обаяние романа, его
гипнотизирующую, в том числе в смысле стилистики силу, - не
разгадать, не вывести код, да и в литературе русской, сколь не
прослеживай тонкие нити, связующие булгаковский текст с Гоголем,
или Достоевским, ничего подобного не найти.
Любят даже те, кто литературу вообще не любит.
Прочли и те, кто за жизнь десяток художественных книг
одолел.
В массовости есть некоторый изъян, но Булгаков тут ни
причем.
Булгаков, так мощно и сочно показавший в «Собачьем сердце»,
сколь чреваты игры интеллектуалов: в том числе туманное облако,
овеявшее «богоносца» - с жутким оскалом и вилами, на которые
сейчас поднимет непонятно что в деревне, когда все вкалывают,
делающего попа.
Уже и
делопроизводители из «Дьяволиады» были гипнотичны:
кинематографичны чрезвычайно, будто и снималось кино текстом: со
всеми этими мельканиями, перемещениями в лабиринте учреждения,
неистовством двойников.
Чернеет, матово отливая, ассирийская борода Кальсонера,
какой только что не было.
Соблазн экранизаций понятен: хотя и совершенно пуст: язык
экранизации не поддается.
Или?..
Вдруг можно через композицию кадра, определённым образом
устроенные интерьеры, игры оттенков, света и тени передать тушу
языка Лескова, или совершенную алогичность вывернутых, и так
действующих на сознание строк Платонова?
Никто не пробовал, вероятно.
Но булгаковский язык особенный: он – разный, хотя и
абсолютно булгаковский во всех романах; он жильно-ствольный,
глагольно-перенасыщенный, мистикой веянья черных крыл мерцающий
в «Днях Турбиных».
Он –
несколько хаотичный, как и невероятный водоворот действа в «Театральном
романе».
И он же – феноменален, не поддается определениям в
Мастере; в общем, роман слоится в зеленых тонах – от нежно
вскипающей апрельской дымки до прожилками меченого малахита и
насквозь просвеченного изумруда, но иудейские главы другие,
здесь – желтый: от легко канареечного до литого золота.
Это - если
поверить бродяге, вроде Иешуа, Рембо с его сонетом «Гласные»,
или рассуждениями Годунова-Чердынцева – хотя Набоков едва ли
оценил роман.
Или?..
Ревность сказывается: один виртуоз на другого всегда
будет смотреть несколько задиристо.
…пока Чарнота, разочаровавшись во всем, помимо выживания, не
выигрывает – ярым и нагловатым напором – огромные деньги у
Парамоши, но Люську не вернуть, сколько штанов себе не покупай.
Пока вьётся волшебный фейерверк «Зойкиной квартиры»,
мелькают тени, все сгущается, Аметистов острит, сгущение
предельно, - чтобы распалось в дымку, тени пошутили, представ
людьми.
Не всегда ли так со всеми?
Вы полагаете себя живым?
А кого это выносят в плавно выплывающей лодке гроба?
Помилуйте,
но неужели, чтобы считать себя живым, нужно непременно сидеть в
больничных кальсонах в арбатском подвале.
А все же Булгаков не согласился бы, наверно, с тем, что
на этом свете скучно, господа; скука уходит, если ощущать волны
и вибрации неведомого, столь ярко пульсирующие с такой знакомой,
осточертевшей материальностью.
2
В
Москве, столь колоритно и пестро воспетой, словно облитой
субстанцией невероятного булгаковского юмора, но и исследованной
писательской мыслью – опубликован МАСТЕР: в «Москве», выходящей
в Москве, в столице, еще не подозревающей, какую роль в ее жизни
сыграет роман.
Тройной его, на века
расходящийся аккорд: мистический, любовный,
иронично-сатирический, и столь тесное сплетение смысловых
волокон, равно свободное дыхание стволовой и жильной, цветастой
фразы Булгакова, очаровало сразу – московское народонаселение,
испорченное квартирным вопросом, и - шире: русское, потом (отчасти)
зарубежное.
Чары не слабеют.
Опубликован
впервые куце, урезано, с многочисленными купюрами: но – возник
фейерверком, вызвав сумятицу в Москве – атеистической, не зря же
Воланд так заинтересовался экспериментом – отменить религию,
чтобы сделать ею атеизм.
Воланд, да…
Насмешник-интеллектуал, философ и виртуозный богослов,
вроде бы должен знать всю жизнь людскую (не говоря – все)
наизусть, а вот поди ж: интересуется нюансами…
Таинственно лучится зелень романа: сей цвет определяющий
– вскипающей под ливнем сочной, летней листвы: под ливнем, что
живописуется в финале главы «Вести из Ялты»; но иудейские главы
дают вариации желтого – от светло-канареечного до густого,
литого злата.
Люди всегда любили золото.
Не Воланд ли диктует Мастеру вариант Евангелия,
опровергающий канонические?
Хорошо ли вызывать симпатии к нечистой силе?
Но Бегемот – обаятельный, как
было сказано Азазелло при первой встрече с героиней, еще не
представляющей, как все развернется, какие ослепительные полеты
ей предстоят.
Да и
фиолетовый, никогда не улыбавшийся рыцарь, вынужденный прошутить
чуть дольше, чем рассчитывал, запуская шутку про свет и тьму,
наказывает только мерзавцев.
Будут вечно куролесить в Москве – так живо; мелькают то
здесь, то там: клетчатый и кот, вдруг исчезающий, чтобы
прокатиться на трамвае, уцепившись лапой за какую-то, выходящую
из него кишку, Азазелло и снова кот, всегда рядом: появляется
неожиданно, чтобы исчезнуть; они будут вечно куролесить в Москве,
показанной так живо, словно дана – теперяшняя…
Спиридоновка.
Бронная.
Александровский сад.
Ветер.
Свист.
Ветер – конечно онтологический; свист… скорее гаерский,
чем адский.
А –
Иешуа: сгусток кротости: что хотел передать, выразить Мастер не
стандартным образом?
Что Иисус был человеком, за краткую, лапидарную жизнь
осознавшим подлинную меру вещей и стремившимся научить хоть
чему-то хоть кого-то?
Возможно, и так; Булгаков, пользовавшийся не
каноническими Евангелиями, вывел свою сумму сумм, древнюю Иудея
представляя объемно, больше, чем трехмерно, кажется - можно
войти в нее через двери страниц.
Пилат, пытающийся спасти Иешуа, отдающий
закамуфлированный приказ Афранию убить Иуду; Пилат, не
решившийся замаскировать преторианцев своих под зилотов, и
послать их отбить везомого на казнь, а потом – переправить его
на свою виллу.
Она
утопает в пенной зелени, в ней роскошная библиотека, и будет
сколько угодно времени обсудить все на свете.
Ведь, решись на такое Пилат, история могла б пойти иначе!
Может – целью Христа была отмена смерти, замена ее трансформой,
превращение государств в братства, живущих на волнах и принципах
любви?
Образы Булгакова рождает мускульные лучи
мыслей-ассоциаций-ощущений.
Вьётся фейерверк шутовства, гаерствует Фагот, звуча все
новыми и новыми шалостями, и язык романа – многослоен, как сюжет.
Сюжет организован так органично: одно входит в другое,
поражая симфонизмом, а древняя Иудея, раскрывающаяся уличными
деталями и подробностями, видами и людьми, жива и современна,
как Москва.
То, что роман стал частью массовой, низовой культуры –
самого скверного варианта оной! – не его вина, ибо остался
навсегда неразгаданным феноменом – никто не объяснит, как это
сделано, сотворено, явлено.
Но – он появился.
В ноябрьском выпуске «Москвы» за 1966 год.
©
А.Балтин
О М.Булгакове см. также
здесь
НАЧАЛО
ВОЗВРАТ
Предыдущие публикации и об авторе - в РГ №12,