Уильм Батлер Йейтс

                          1865-1939

        Вот он раскладывает карты таро, ища символы наиболее точные, ибо погружение в древность может потребовать столько усилий, что оправдание пути должно распуститься пёстрыми цветами стихов.
         Мы совершим «Плаванье в Византию», где старых нет, где гармония, никогда не достигаемая никем, достигнута, и Уильям Батлер Йейтс, фантазируя свою Византию, представит великолепные пространства оной в созвучиях, словно вырвавшихся из той древности, которая была привычна (ирландская древность распустится потом):

                                                     Здесь старикам не место. Молодых,
                                                     Сплетающих объятья, славят птицы,
                                                     И смертные в своих путях земных –
                                                     Кишит макрель в морях и нерестится
                                                     Лосось, – моря, леса подвластны гимнам их, –
                                                     Все, что с рожденья к смерти устремится,
                                                     Забудет ради чувственного лета
                                                     Нетленные творенья интеллекта.
                                                                                              (пер. Я.Пробштейна)

         Великолепное полнозвучие стихов!
      Космос Йейтс перенасыщен: для него логичнее стихи о Пифагоре, нежели о несчастной любви.
        Так и интереснее получается: лестницы должны вести на небо, а не в подвалы разочарования жизни.
         Он неожидан и парадоксален, находят предмет песни там, где его, казалось бы, нет:

                                                                Шил для песенки платье
                                                                Не из кружев и лент,
                                                                А из древних заплачек
                                                                И старинных легенд.
                                                                Будешь, песенка, – дама
                                                                В долгом платье до пят…
                                                                Но смотрю – дураками
                                                                Унесен твой наряд.
                                                                                 (пер. Б.Ривкина)

        Вот такое платье для песенки – и с другого конца Европы великий фантазер и маг стиха Ю. Тувим благосклонно кивает виртуозному коллеге.
        Часто, сколь бы ни была сложна тема – Пифагор ли, статуи, пифагорейской восприятие оных – стих разворачивается просто, даже пенится шампанским восторгом жизни.
         Его не отменить: как бы не довелось прожить.
        Драматургия Йейтс варьировала национальные мотивы, мифологию кельтов, глубины побед и поражений.
         Что интереснее?
         Катится ком жизни, мешая то и это.

         «Поэт мечтает о небесном шелке»:

                                                         Когда б раздобыл я шелку с небес,
                                                         Затканного лучом золотым,
                                                         Чтоб день, и тень, и заря с небес
                                                         Отливали в нем синим и золотым, -
                                                         Его разостлал бы, чтоб ты прошла.
                                                         Но все богатство мое в мечте;
                                                         Мечту расстилаю, чтоб ты прошла,
                                                         Любимая, бережно по моей мечте.
                                                                                  (пер. Б.Ривкина)

         Он мечтает, соединяя любовь… с гармонией сфер, столь воспетой Пифагором.
      Йейтс был своеобразным Пифагором поэзии, находя в ней такую гармонию, которую не опровергнут ни годы, ни войны, ни обыденность времени, длящегося и длящегося, но не способного смыть шедевры.

               Томас Манн

                  1875-1955