Великая миссия Кшиштофа Кесьлёвского
1941
–
1996
Кинодраматургия, выверенная до микрона души:
каждого персонажа; выделка фильмов такая, как ладили часы
где-нибудь в Эрфурте в 1828 году, когда и внешность, и часовой
механизм исполнялись с отточенностью высшего мастерства;
сложность человеческих взаимоотношений варьируется так, что
сострадание ко всем становится… будто необходимой логикой жизни:
какую не опровергнуть, но реальность опровергает, увы…
…помимо
всего прочего миссией Кшиштофа Кесьлёвского было и это:
пропитать субстанцией сострадания зрительские сердца, исполнив
это тонко и нежно, порой – оглушающе, через эмоциональный шок:
как в первой части феноменального «Декалога»…
Первая часть, иллюстрирующая первую и вторую
заповеди: особенно про возлюби, кажется противоречащей оным:
отец- атеист и очаровательный его сынок, чудный, чудесно
подобранный, широко открытыми глазами взирающий на мир
мальчишечка, феноменально одаренный… Он утонет, утонет, побежав
кататься на до Рождества подаренных коньках, треснет лёд,
разойдется острыми краями, и в недостроенном костёле отец,
ввергнутый теперь до финала своего в муку, похуже крестной,
опрокидывает свечи перед изображением плачущей Мадонны.
Богородицы.
Не помогла сынку вырасти…
Отец сотворил из него кумира?
Не похоже…
Впрочем,
иллюстративность, данная к заповедям, условна: добро и зло не
встречаются в мире в чистом виде, всё переплетено, и отец скорее
возропщет, получив такое испытание, больше похожее на пытку, чем
придет к осознанию Бога.
Тем более – Бога, как любви.
Фильм оглушает.
Эмоциональный шок, который испытываешь, досмотрев, заставляет
по-другому взглянуть на себя, на свое отношение к близким и
дальним, и, твердя про себя строчку Рильке: Ты жить обязан
по-другому! – меняться.
Кинематограф К.Кесьлёвского поэтичен: кадры, их
композиция, их сумма, складывающаяся в фильмы, звучат высшей
поэзией бытия…
Всё вокруг одного дома: мельком рассказанная
история из восьмой части есть сюжет второй: уже отзвучавшей, где
врач – ради спасения ребенка – обманывает женщину, готовую идти
на аборт; при чем рождение и смерть оказываются так туго
сплетены, что действительно задумаешься – не есть ли два
феномена - обороты одной медали…
Из предшествующего «Короткого фильма о любви»
вырастет шестая часть «Декалога» - не прелюбодействуй: и снова…
идеологическая, философская составляющая (так скажем) кажется не
слишком соответствующей яви: потому, что сложно представить
более хрупкое, ранимое, нежное и завораживающее повествование о
любви, чем показано фильмом…
Какое прелюбодеяние, когда
Томек боится дотронуться до великолепной Гражины Шополовской:
Магда-Магдалины, в один момент, одним поворотом меняющейся…
Словно грязь, которую представляет она: такая
вымытая, прекрасная внешне, сталкиваясь с чистотой, которая
определяет влюбившегося в нее юношу, меняет состав свой…
Пусть у них хорошо будет!
Всё хорошо! Замирает сердце…
Открытый финал шестой части сложнее, нежели
финал фильма: но и там и там хрупкость чувства представлена
столь ощутимо, будто люди…сделаны из тончайшего стекла…
…фарфоровые изделия – только одушевлены: тише
друг с другом люди, сострадайте, деятельно сострадайте друг
другу…
В десятом мире «Декалога» бушует комизм,
бурлеск, - почка продается ради получения марки, которыми до
смерти отца, богатейшего филателиста, не интересовались братья –
не ожидавшие, что станут обладателями такой коллекции, -
украдена будет, а почка уже продана…
Странный
персонаж проявляется в недрах фильмов: некто…словно наблюдающий
– как исполняются заповеди, хотя… лицом не походит на ангела, но
в четвертой части, где восхитительно красивая дочь решила
сыграть необычную психологическую партию с обожаемым отцом, он –
персонаж странный этот – несет на плечах байдарку – так, что она
видится крыльями…
В повести о
любви он предстает человеком в белом, нагруженным чемоданами,
явно возвращающимся откуда-то: и юноша, получивший согласие
Гражины пойти с ним в кафе, чуть не сбивает его, ликуя, мчась с
тележкой с молочными бутылками.
…это сверху сначала показано: и так гармонирует
дворовая зелень со счастливом пробегом юноши, что кадры
завораживают, как великолепно исполненные картины…
Сколько прекрасных женских лиц!
Будто такая женская внешность… не соблазн, не морок
средневековья, но – целительная красота, которая и должна спасти
мир, сколько бы безобразие людское не губило оный…
Развернутся три цвета – Синий. Белый. Красный.
Цвета французского флага? Ведь фильмы снимались
там…
…названия истолковать не легче, чем «Красное и
черное» Стендаля, там две карьеры Сореля – подсказывает:
военщина и церковь, здесь…
Слишком широка гамма чувств, показываемая
режиссером, исследуемая им, чтоб однозначно трактовать… Синий,
как свободу, Красный… как воспаление болезни…
Эгоизм и
одиночество тоже болезни: только излечению не подлежат; но
Кесьлёвский фильмами своими уникальными, думается, уменьшил
количество оных в мире…
Странное ощущение остается: сколь бы ни были
фильмы содержательно тяжелы, от них – и во время просмотра, и
после – чувствуешь себя в бело-розовом облаке счастья…
Плюс: в
фильмы страшно хочется войти: кадры, как двери, принять участие,
утешить кого-то, или самому стать одним из персонажей.
Поселиться в
доме: где врач, узнавший о мало утешительном своём диагнозе,
выходит, чтобы столкнуться с бесконечно влюбленным юношей,
везущим молоко, а в молочники пошел, чтобы хоть на секунду
каждое утро смотреть на свою возлюбленную…
Потом
раздвоятся Вероники: тут внимательно: вот они встретятся на миг
на польской площади: одна полька, другая туристка из Франции; и
когда похоронят одну, умершую от сердечного приступа прямо на
сцене, вторая будет показана тотчас, - занимающаяся любовью…
Тонко плетется рассказ о двойницах, тонко,
прекрасно, каждый кадр насыщен жизнью – всеми деталями ее, всею
суммой, организующей зримую реальность…
Поезда проплывают, дороги разъезжены…
Иллюстрация к – Не убий – также вырастет из
предшествующего фильма – и будет пропитана жутью…
Разболтанный, явно примитивный парень, шляющийся
весь день по городу: груб и не отёсан, а потом… душит таксиста,
добивает его монтировкой, даже, кажется, без особого желания
обокрасть, чуток разбогатеть…
Параллельно идет рассказ об адвокате,
сомневающемся в действенности наказания вообще, - адвокате, не
сумевшем отвести от убийцы смертную казнь: и повешение,
показанное в деталях, выворачивает зрительское нутро.
Стоило так?
Ударить отрицанием смертной казни по сознанию?
Нечто большее видится…
Что?
Слова тесны для истолкования столь значительных
киноявлений…
Кинематограф Кесьлёвского не нуждается в словах:
он слишком влиятелен эмоционально и совершенен эстетически, он
завораживает, даря и счастье и боль, и муку и мысль, он,
существуя в мире, не может не менять его к лучшему…
©
А.Балтин
НАЧАЛО
ВОЗВРАТ
Предыдущие публикации и об авторе - в РГ №12,