* * *

И воздуха мало, и трудно дышать.
Убогая жизнь всё тоскливей и глуше.
Рожать бы не надо, но лезут рожать…
Бескрайнее небо. Огромная суша.
Стоят дерева, серебрится ковыль,
Проходят стада, шевеля курдюками,
Плывет и струится вселенская пыль.
И кто-то невидимый, за облаками,
В гагачьих мехах утопая по грудь,
Тяжелую книгу листает, читает,
Пытаясь направить на истинный путь
Идущих по суше.
И не успевает.

Переселенцы

Над губой опальный пар. Холод.
Над седой тайгою — ка-р-р! Голод.
Полуночный желтый глаз лютый.
Сквозь снега – в ущелье-лаз – люди...
Миновали перевал. Круто!
Старший место указал: «Тута...»

Изо рта со свистом хрип – в небо.
Сосны падали сквозь крик немо.
Души грели у костра, вены.
В три каленых топора... Стены
Крепко свежею смолой пахли.
Не хватало одного – пакли.

Сруб ввели под ряд стропил. Общий!
Старший палец отрубил... Молча
На тесовое крыльцо вышел,
Снег кровавою струей вышил.
Осветил лица овал грустью,
И Сибирь мою назвал Русью.

Ночь сложила всех в пакет на пол.
Сквозь деревья лунный свет капал.
Волки выли за горой глухо.
Филин утренней порой ухал.
Солнце встало все в пыли. Рыже!
Жизнь любили и смогли выжить.

...Я живу в иные дни. Вольный.
Не с опальной, как у них, долей.
Древний запах той избы знаю.
Редко в том краю, но бы-ваю.
Все смотрю (душа велит!) стены.
Целый палец, а болит... Гены.

                                      * * *

Где-то за полночь — да! — и не раньше ничуть –
Стихнут нервы.
День ушедший в сознанье как желтая муть.
Ложный? Верный?

И сомненья со мною живут до утра:
Был я прав ли?
Ничего нет на свете вернее пера!
Правды… правды!..

Прояснится простор. Посветлеет раствор.
Муть исчезнет.
Но останутся где-то в глубинах аорт
Все болезни.

Все обиды, тревоги залягут на дно,
Чтобы после
Встрепенуться и снова упасть под крыло
Болью острой...

                             * * *

Не «мерседес» угнать бы – скакуна!
Что мне металл с клаксоном и антенной!..
В покрое из буланого сукна,
Втянув ноздрями запахи вселенной,
Он свечку сделает и гулкая земля
Под иноходью пылью задохнется,
И золотой атлас из ковыля
Стечет с холма и степью развернется.
И где-то там, за синею чертой,
Где кружит птица и полынью душной
Напитан воздух, я скажу:

— Постой...
И станет конь (буланые послушны)...
Взовьется жаворонок – бусы зазвенят,
Стекая вниз по ниточке висячей...
И я руками, что еще хранят
Тепло коня, земли коснусь горячей,
И слушать стану родину мою,
В которую я верю, как в удачу,
Которую ругаю и пою,
С которой вместе радуюсь и плачу.  
 

                     * * *

Июль. Обрызган луг росой.
И я у озера – босой.
Играет линь, вода – кругами,
По воздуху скользя, чирки
Идут на плес, а над холмами
Зари краснеют плавники.

И мне опять двенадцать лет.
И мир прекрасен, как рассвет.
И где-то впереди – дороги
И день, что для меня хранит
Мои печали и тревоги,
И горечь тяжкую обид.

И рядом, рядом отчий дом, –
За этим лугом, за холмом,
В листве по плечи утопая,
Стоит в соломенном венце,
И мама, снова молодая,
Меня встречает на крыльце.             

                     * * *

Скажу однажды: «Надоело...»
Не стану думать – чья вина,
В вагон зеленый втисну тело
И молча сяду у окна.
Я буду ждать: случится чудо...
И проводник с брюшком купца
Устало спросит: «Вам докуда?»
А я отвечу: «До конца...»
На стыках застучат колеса,
Я бегать буду за водой,
И у татарки чернокосой
Куплю картошки молодой
Ну, скажем, где-нибудь в Казани.
В кульке бумажном, на весу,
Я со счастливыми глазами
В купе картошку принесу.
Увидев это, ахнут люди:
— Картошка... Господи... Скорей!
И.… принесут.
И пахнуть будет
В вагоне родиной моей.

Санкт-Петербург

Ревела даль в медвежьи дудки,
Крутила жгут из облаков.
Ковшами струганными утки
Мотались около быков.
Волна широкая кривая
О камень билась, холодна.
Тепло сквозь щели выдувая,
Шел свежий западник.
Темна
Вставала Балтика. Раскосой
Широкой бабой. В жемчугах!
Визжала снасть свиньей поросой,
Вода плескалась в сапогах.
И в каменных дворцах плескалось,
Ломилось в двери, за порог...
И столько каждому досталось!
По грудь…
До рта…

Под потолок…

                           * * *

                                      И в темной зелени фрегат....
                                                    И.Мандельштам

Окно прорублено! В дому гуляет ветер.
Европа щурится, не верит в чудеса.
Но топоры звенят, и, как поэт заметил, –
Был хищным глазомер,
И город паруса
Кроил на площадях, чтоб воли было вдоволь,
Чтоб норды гнули ось, как тонкую лозу,
И у причальных свай смывали юным вдовам
Балтийской влагою соленую слезу.

...Все туже паруса. Слоями звездной пыли
Покрыты купола. Часы команду бьют.
Царь скачет на закат.
Горит ковчег на шпиле.
Дымится полдень.
Чайки воду пьют.
Над равелином тишина тревожна,
И потому тревожно на душе...
И парусник легко и осторожно
Закладывает крен на вираже.

                                     * * *

Вот как хочется знать – что случится еще и когда!..
Посмотрю в небеса – небо синее чисто и светло,
Ястреба высоки, говорлива на спаде вода,
И упруга полынь под потоками легкого ветра.

Тишина, тишина…. На сто верст ковыли да бахча,
Да под сердцем тоска от какой-то неясной тревоги.
Острый тополь стоит, как зажженная в поле свеча
В память тех, кто прошел по извилистой этой дороге.

Жизнь, и вправду, крива... Просто быть и дышать – экий труд!
А еще надо жить, создавать и творить для грядущих.
Я вперед посмотрю – по всему горизонту идут,
Я назад оглянусь – нет числа этой прорве идущих.

О, бурлящий поток!.. Но однажды иссякнет вода,
Кто замрет на бегу, кто останется сиднем в коляске.
Серый волк упадет, и царевна уже никогда
Не узнает – а что с нею станет в конце этой сказки.

                   * * *

Куплю кота на черном рынке,
Куплю двуспальную кровать,
И стану я ему у крынки
По вечерам стихи читать.

Он будет очень умный кот.
Он эти строчки незаметно
Под молочко и посвист ветра
На свой язык переведет.

Снега сойдут, прольются ливни,
Мы будем с ним супы варить,
И он под запахи и рифмы
Начнет однажды говорить.

И вот тогда мы ночью встанем,
И в добрый час в лесу ночном
Отыщем дуб и цепь натянем,
И сказку новую начнем.

                 Кошка

Черно-бурое пальто.
Галстук белым ярко вышит.
Я люблю ее за то,
Что она стихов не пишет.
Сядет рядом и поет.
Песня мне передается:

«...звезды спят на дне колодца...
...под стрехой пчела живет.
В камышинке ей не тесно,
В камышинке ей тепло...
...утро ночи интересней,
Это знает все село...
...вот идет мужик с лопатой..
...мыши есть, да лен густой...
...а скворечник, что за хатой
Третий день уже пустой...
...скоро ужинать покличут...
...тени шире и темней...»

И поет она, мурлычет,
Хоть записывай за ней.

                 * * *

Снова речка, снова поле,
Запотевший круп коня,
Тот же ястреб, та же воля,
Та же колкая стерня.

Ту же песню в дальней пойме
Шелестит камыш-трава...
Золотой патрон в обойме –
Эта грустная строфа:

«Никого не будет в доме,
Кроме сумерек. Один
Зимний день в сквозном проеме
Не задернутых гардин.»

И мотается, и кружит,
Ястребицею кружит,
Словно собрана из кружев
На плечах моих лежит.

Ни покою, ни отбою,
Хоть кричи, хоть воем вой.
Конь мотает головою.
Я качаю головой.

Прилепилась, прикипелась
Эта боль из давней тьмы,
Где когда-то горько пелось
Средь заснеженной зимы:

«Никого не будет в доме,
Кроме сумерек. Один
Зимний день в сквозном проеме
Не задернутых гардин...»

                   * * *  

Я из пьющих. Я шибко пью.
Некрасиво, ущербно, зло.
Оглянусь, на жизнь посмотрю –
Невеселое ремесло!
Ой, страна! Все не то, не так!
Но зовет и зовет вперед.
На рожденье дает пятак,
А на выходе три берет.
Как же надо нас не любить,
Кровь от крови, от плоти плоть!
То заставит сады рубить,
То прикажет коров колоть.
И все с буковкой, сатана,
Мол, ценю я всех и люблю.
Не люби ты меня, страна,
Не гони ты меня в петлю.
Узелки мои не сбирай,
Свеч не жги, хрустали не бей...  
Погляжу вокруг – чем не рай.
Воля вольная. Пой да пей.

                  * * *

От перегона к перегону
Лязг буферов и скрип осей...
Их увозили по закону
Известному России всей...
Их увозили только ночью,
Чтоб ни воды и ни огня!..
И поезд рвал пространство в клочья,
Седую гриву наклоня.
Он клокотал, гремя парами,
Дышал оплавленным углем,
Он шел тоннелями, борами,
Шел серебристым ковылем.
Он не стоял на полустанке,
Он не стоял на узловых.
Позднее так возили танки.
Теперь так возят неживых...
Страна! Забуду я едва ли,
Как на заре под грай ворон,
Горя звездой, с шипеньем стали,
Состав вползает на перрон.
Он не идет, он длится, длится –
Вагон — засов, вагон — засов,
И в щелях узенькие лица,
И черный хрип голодных псов.

                               * * *

Ну, что же, говорю, пора сбираться к Богу.
Не то, чтобы боюсь, не то, чтобы взалкал.
Приму на посошок и выйду в путь-дорогу...
Подкову не нашел и клад не отыскал!

Зачем же приходил? Кого-нибудь утешил?
Подыскивал слова зачем и для кого?
Вердиктов не читал, и орденов не вешал,
И даже не убил ни одного.

А думалось-то, а! А как всего хотелось!
Что я скажу Ему, когда приду к Нему...
Приму на посошок, как присягну на смелость,
Взойду на облака и руку подниму:

– Ну, как Ты допустил, на облаке сверкая,
По радугам скользя и зорями клубя,
Чтобы страна моя огромная такая
Себя распродала и пропила себя...

И загрустит Господь, и медный крест на ленте
Почистит рукавом... Высокий, в седине...
Прошу на посошок! Да пополней налейте,
Дорога далека, не протрезветь бы мне.

Дорога далека, и вся, как есть, под Богом,
И Русь, как Бог, одна, и Бог, как Русь, один,
И боль стоит в боку, и вывернута боком
Дорога, по которой не ходил...

                   * * *

Распахнутые настежь окна
Глядят на контуры моста.
Деревня от росы промокла
Насквозь, до малого листа.
Ночь выполнила все заданья –
Никто росой не обойден...
А в тайной точке мирозданья
Грядущий день уже рожден.
И за рекой, за переправой,
В тумане, словно на весу,
Влюбленный кто-то, над отавой
Склоняясь, черпает росу.
В ладони черпает, с размаху!
И брызжет каплями воды
И на лицо, и на рубаху:
Чтоб — для любви,
Чтоб — от беды!
И по росе на холм, по склону,
Спешит и счастлив, и влюблен,
И солнца красную корону
К себе примеривает он!

                      * * *

Там ветер, солнце подгоняя,
Следит как в поле, за мостом,
Кругами осень осеняя,
Плывет развернутым крестом
Высокий коршун…
Даль слезится.
Согретый солнечным лучом,
Лениво хлопает возница
О пыль дорожную бичом.

Я вспоминаю эту прелесть –
И шум травы, и звук бича…
Какая все-таки нелепость,
Остатки жизни волоча,
Мечтать и не суметь вернуться
Туда, где ты все время есть,
Где было не во что обуться,
И было нечего поесть.
Где пел ковыль,
И лебедь плавал,
И голубь приспускал крыла,
Где жизнь текла без всяких правил
Чиста, спокойна и светла.

                     * * *

В моем краю бураны и вино.
Торчат в сугробах крошечные хаты.
Быть может, это ветры виноваты,
Что стало здесь угрюмо и темно.

Мой милый край, зачем тебя пою!
Все, чем ты жил, теперь ушло в преданье.
В душе моей стыдливое страданье
За старенькую родину мою.

Во всем, что вижу, нахожу разлад.
У земляков сквозит печаль во взоре.
Здесь даже петухи встречают зори
Совсем не так, как тридцать лет назад.

Как будто жизнь обрушилась на дно,
И давит всех неведомая сила...
Здесь настоящее печально и постыло,
Здесь будущее мрачно и темно.

                                                    © В.Брюховецкий

НАЧАЛО                                      НАЗАД                                     ВОЗВРАТ

                  Предыдущие публикации и об авторе -
в РГ №12, №1 2019,  №5 2015, №1 2013, №8 2012, №11 2011