* * *

                        А я целую клавиши ключиц
                        И слушаю аккорды обещаний.
                                               Ю. Даниэль

– Зачем вам карандаш?
– Писать стихи.
– Что за стихи?
– Лирические вроде.

Пока идут по небу пастухи
и в солнце исчезают на восходе.
– Что, про любовь?
– А, может быть, и так.

Да вам в «глазок» луны смотреть на это,
как пишется тюремный полумрак,
преображенный почерком поэта,
и свет из слов сбегает на простор,
и ветер над овсяным веет полем,
пока любви читают приговор
и для разлук готовится застолье.

А что она, когда ей всё к лицу
и пó сердцу сырые казематы,
и к влажному упругому сосцу
уста благословенные прижаты?
Так музыка округлостей нежна,
когда во сне, чуть подогнув колени,
ложится на бок белая страна
и на снега отбрасывает тени.

И я согласен век прожить в аду,
но только бы сквозь грязное оконце
смотреть, как пастухи во мгле идут
и на восходе – исчезают в солнце.
 

* * *

Томатный сок и хлеба на три дня –
цена самостоятельности дерзкой.
Нет света, но достаточно огня
у чудаков, не вышедших из детства.

Что будем есть, ей богу, не вопрос
при пачке не просушенных «Родопи»,
а с ней мы одиноки не всерьез
в отечественной мгле антиутопий.

Еще щенок, подобранный на страх
и риск, что хлеб закончится досрочно.
Наш список раздувался, как сатрап,
особенно холодной гулкой ночью.

Мне легче вспомнить, не было чего
на том листке, протершемся на сгибах.
Но мы вкушали жизнь, как вещество –
за это за одно уже спасибо

мы говорили, мы кричали ей,
гугнивой, тугоухой и нескладной,
за курево, собак, и голубей,
трехдневный хлеб, соленый сок томатный.
 

* * *

К хрущовкам липло всё, чему не лень,
чему у нас не разглашали цену.
Еще я помню дождик набекрень
и синюю ментóвскую сирену

под цвет – из мойвы – маминых котлет
и тяжести студенческих подглазий.
Стояла ночь, как дружеский совет,
как пауза в незавершенной фразе.

Я выбежала из подъезда в тьму
и, на дороге подобрав булыжник,
окно разбила в собственном дому,
как будто он чужой стал мне и лишний.

* * *

Будем жить - устали умирать.
Я одно скажу тебе, не целясь:
Где-то в позаправдашних мирах
Мы не дотянули до апреля. -

Разрывным снарядом обожгло,
Или бомж зарезал в подворотне, -
Выбор есть, и это хорошо,
Только - не для нас с тобой сегодня.

Поживем затерянно, и пусть
Кто-то несговорчивый и строгий
Напрочь позабудет этот пункт
На пустой проселочной дороге,

Где не трудно голову сломать
В поисках огня, питья и хлеба,
Чтоб не растерять из-под заплат
На двоих оставшееся небо.
 

Процесс цветения бузины

I


Будет – так будет, сколько пред ним ни юли,
травное, птичье, бузинное, горевое,
с ангелом, улетающим от земли,
что-то глубинное, главное, горловое,
перышком белым небу ладонь щекотать,
спать у воды, с головой накрываясь тенью,
прядь отводить, прозрачную трогать гладь,
жаться во тьме к ночнику, мотыльку, растенью,
петь, шелестеть, упрашивать, лепетать


II


Тьма из цветка выходит по наши души,
так говорит идущий.

Смерть и любовь в один уместятся ящик,
так говорит смотрящий.

Кто-то, без ног, траве говорит под вишней:
ветер – как мед гречишный.

Вещь, в глубине, заснувшую нежность прячет,
так говорит незрячий.

Смотрит немой, идет. Песни во сне поет


III


Куст бузины раскрылся, как ясный глаз
в нежно-зеленом взгляде, Господних веках,
ветках, ветрах, чем-то еще до нас,
что и не вспомнит смертного человека,

что-то еще такое, чему нельзя
просто сказать: извини, давай не сегодня?
Это звезда, по листве, по щеке скользя,
золотая, ласковая, Господня, –
только молчи и не открывай глаза


IV

1

даже на кончиках пальцев свет
при мысли о нежности прикосновений,

спящий покачивается на листве
светлой, ласкающейся, весенней,

в небе желтеет вороний глаз,

на раскрывающейся иконе
темень сгущает свой черный газ,

спящий лежит в золотом бутоне

2

просит он: матушка Бузина, расскажи сказку,
и она рассказывает,

держит его на ветвях материнских,
слышит он шелест листвы за окном,
слышит, как с ветром летят тростинки,
и останавливаются, как в кино,

еще он слышит луч на обоях,
мухи, бьющейся о стекло, зуд,
женщину, любующуюся наготою,
над водой скользящую стрекозу

3

слышит сквозные бузинные бездны:
Бог созда человека, персть от земли взем,
просыпается утешенный и небесный

и становится всем


V


Небо во сне ближе кажется и синей,
или вверху синие вставлены стекла,
тело бойца предают белой, большой зиме,
воздух ее раздвинув тягучий, клёклый,
мякиш хлебный, паром окутанный каравай
в соли, в снегу, всегдашней муке; и муке.

Где-то Чед Крюгер поет тебе Lullabay,
так что просто включи радио, пей звуки,
делай хоть что-нибудь, плачь, кричи, оживай


VI


Соцветья бузинные – словно раскрытые рты,
медленный пар выдыхающие на морозе
утром прозрачным, розовым, золотым,
легким, как завтрашний след стрекозий –
что там, какая несбыточность или намек,
или дрожание воздуха над письменами?

Свет бузины выдыхает слова ее
белыми нежными пухлыми ртами,
теплыми, как молоко, именами


VII

1

Птица на куст отвесно спускается,
так человек с утеса ныряет в море,
вода задерживает дыхание,
потом себя в себе узнает
и светла, и спокойна;

2

бабочка ли на ветвях,
при корнях ли какой-то зверек,
и не успеешь невнятно ойнуть –
пенное становится снеговым
с жухлым листком на ветру дрожащем,
и убираешь остатки света и синевы
в письменный ящик,

3

пробуешь кончиком пальца лед,
словно боясь обжечься,

в желтой высокой траве человек плывет,
чуть обгоняя вечность

                                                    © Л.Артюгина 

Предыдущая публикация и о авторе - в РГ №6 2020г.