* * *

Белый ангел поле перешел
И растаял, обернувшись влево.
Бабушка учила: крест тяжел,
Потому что в нем земля и небо.

Потому живется наразрыв.
Ты налево, а земля направо,
Где бредут кочевья и костры
Сквозь твои нехоженые травы.

Ночью небо щурит кругляки
В густо населенное бездонье,
И, поймав движение руки,
Хлеб берет с протянутой ладони.

Машешь рукавами в небеси,
За кусты цепляются штанины ...
В наших палестинах моросит,
И цветы растут из крестовины.
 

* * *

Тень Женщины, во сне идущей рядом,
Ее лица неизъяснимый свет ...
Каким неуправляемым снарядом
Жизнь расплескало по сухой листве?

Посмотришь вдаль, слезы не утирая,
И в этот миг приснится наяву
Девчоночья косынка голубая,
Летящая на влажную траву.

И ты за ней сквозь время и сквозь поле
Бежишь, коленки в небо окунув,
И всей своей невысказанной боли
Несешь ее тепло и тишину.

                    
Два ангела

* * *
Распутица, приготовленье к.
Два ангела, две чаши и два хлеба,
два бытия, делящих материк,
случайно оторвавшийся от неба.

Но что взамен? Сердитый ангел прост,
он повторяет: будете, как боги.
А тот, второй, из прутиков для гнезд,
к груди прижавший оклик одинокий?

Какая радость оживает в нем,
что, выйдя из березовых онучей,
он нежно обнимается с дождем
и зажигает россыпи созвучий?

Далекий от сражений и побед,
идет ко всем: и правым, и неправым,
а за спиной – лишь музыка, и свет,
и на ветру клонящиеся травы.


* * *

Под шум соседской циркулярки,
Возне и стуку вопреки,
Смотреть, как шмель большой и жаркий
Взлетел с невидимой руки.

Мечтать о заморозках ранних,
Когда прихватится вода,
И разноцветное страданье
Перегорит под холода.

С природой спор у нас от века.
Подует в щель, и между звезд
Мы замечаем человека,
Идущего среди берез:

Смахнет слезу и растворится
На бесконечном сквозняке.
А на ветру кружатся лица
И прижимаются к щеке.

* * *

На снегу птичий след.
Разметались рябины.
На свету - птичий снег,
Голубой, голубиный.

Он поет на лету,
Он воркует о лете.
А рябины - в снегу
И в рубиновом свете.

Тень моя и твоя,
Сиротливые серо.
Прогорит января
Золотая пещера -

На ладонях зола,
На снегу и на свете.
Где рябина была -
Ветер.


* * *

Мы затонули, разминулись в море,
В толпе его зеленоглазых рыб.
Рак свистнул на горе - еще не горе,
А горькое горение горы.

Она полна значения и суши,
Где яблони цветут и на цвету
Туманами заснувших деревушек
Мою благословляют нищету.

Плыви, плыви, игрушечный кораблик,
Сады перевозящий цеппелин:
У нас еще довольно в море яблок,
И в небесах достаточно земли.


* * *

Спросят меня на своем языке -
Что на вопрос я отвечу
Вдаль ускользающей тихой реке
Сквозь монолог человечий;

Листьям на крыше, дымку из трубы,
Сполохам свежей соломы,
Где колея от судьбы до судьбы -
Как до соседского дома?

Может, и я - позабытая речь
Ветра, прильнувшего в поле.
Вот он поднял прошлогодний орех,
Словно сожмет и расколет.

Выйдет звезда над сквозною листвой,
Холод повеет простудный.
Что я скажу скорлупе золотой
В чаще ее изумрудной?


* * *

Час вечерний, прозрачно и мило.
Ветер стих, опустились листки.
Где-то душу мою прищемило
Валуном безотчетной тоски.

Сверху облако сизой тряпицей
Протирает остывшую гладь.
Есть у русского право напиться,
Если нечего больше желать.

Скрипнет дверь, открываясь кому-то.
Обернешься... Один на один
Задрожит, отрываясь, минута
От ее породивших глубин.

Опадет, прогорев на излете.
Отхлебнешь-таки на посошок.
И распишешься на горизонте
Послюнявленным карандашом.


* * *

Дни праздников прошли на редкость молча,
никто не покидал свои дома,
и к темным окнам прижималась ночью
бесснежная глубокая зима.

И в комнатах натопленных и желтых,
в круженье электрических светил,
сквозь время проходили тени шепотом,
и человек сквозь тени проходил.

И в зеркале, начищенном от скуки,
неясное свечение росло,
как будто кто-то простирал к нам руки
и втягивал их снова под стекло.


* * *

И снег смотрел в окно, огромен,
беззвучен, вытянут, безбров,
сквозь ветки в белой полудреме
и светлый обморок дворов.

Он был – как радостные двери,
раскрытые из тишины
из ожиданья, и потери,
и холода внутри спины.

И в тех дверях могла минута
касаться неподвижных век,
на грани ужаса и чуда
их превращая в снег.


* * *

Дверь откроешь и с облаком снежным
к теплой печке шагнешь за порог –
есть у зимнего времени стержень,
и лопата в углу, и песок.

То расчистишь, а это засыплешь,
то растопишь, а это – под лед,
и получится собственный Китеж,
над кукушечьим домом полет.

Закемаришь над чайною кружкой,
и приснится, с экрана сошед,
русский снег с необъятной подушкой,
колея через поле, и свет.

* * *
                                                 С.П.

Ни сном, ни ветром – буквой травяной,
скользящей каплей, тишиной дрожащей,
крадущейся, промозглой, грунтовой,
синичьим всплеском в запустелой чаще

на острый край выходит бытие.
Мелькнет крыло, и тонкий воздух срежет
задевшего на свежей колее
предчувствием расставленные мрежи.

И капля разобьется о порог,
и звон ее, прозрачен и огромен,
прокатится во мгле пустых дорог
как светлого несбыточного промельк.
 

* * *

Мы ждали осень, говорили с ней
словами, потерявшими людей,
и в каждом слове шли дожди, и ветер
перелетал из видимого в звук,
и светлая вода текла из рук,
и между нами слушал кто-то третий
сквозь бреши сна, и времени, и мглы
последнее жужжание пчелы,
как желтый лист готовится к отлету
и кружится над бездною, беглец,
и яблоки в саду живой отец
несет на стол, но донесет лишь воду.

                                                          © Л.Артюгина 

Предыдущая публикация и о авторе - в РГ №6 2020г.