Для чего я рожден?

Смахну с клавиатуры пыль и крошки.
Пора давно пройти мне этот тест.
Впечатать в поисковые окошки,
"Рожден я для чего?", короткий текст
Там в Яндексе... Газманов и Григорьев.
(Не Аполлонов, нет, но Аполлон).
И слезы по щекам текут от горя.
Ну как узнать мне, для чего рожден?
Я браузер сменил, пошарил в Гугле.
Набрел на сайт каких-то Аюрвед.
"Что наша жизнь? - Мерцающие угли.
Что жизнь моя?" - Но разве здесь ответ?
Найдется всё. И я искал разгадку.
А жизни ткань уже ползла по шву.
Мне оттого с утра бывает гадко,
что я не знаю, для чего живу.
И в этом настоящая причина,
а не в бутылке, купленной в ларьке...
В руках трясется чашка с капуччино,
и тонет мышь в разлитом молоке.

              * * *

Моя чеченская война.
Не разорвать ее оковы.
Я снова старший лейтенант
бригады спецмотострелковой,
вошедший в город в декабре.
За танковый, укрывшись панцирь,
на автомат ложились пальцы,
сложив гитарное баррэ.
Вошедший в город в декабре
и бросивший бандитам вызов.
Но как в компьютерной игре
страна смотрела телевизор.
Страна судила о войне
по новостям с телеэкрана.
Один эксперт сказал – к весне,
другой – что это очень рано,
но к лету точно завершим
мы наведение порядка.
А в небо поднимался дым.
Они играли с нами в прятки.
И я был вОда, стуки-стук,
когда в прицеле видел лица,
то нажимал курок. Вокруг
стояла грозная столица.
Шел штурм, слабел от взрывов слух.
Казалось, за любым из окон
стоит Молдз-Ерд, проворный дух
и льет свинец сплошным потоком.
Какие разные миры.
Здесь – по броне стучат осколки,
а дома – вешают шары,
руками трогая иголки.
И планы строят на апрель,
и просят отпуска в июле.
А у меня в календаре
вычеркивают числа пули.

                * * *

Они не чувствуют вины.
Двадцатилетние мальчишки,
стоят на рубежах страны,
надев пятнистые манишки.
Идеология проста:
что эти горы – наши горы.
Еще есть долг, приказ, устав...
«-А ну, отставить разговоры.
Кто там идет тропою коз?
Чья тень скользит среди растений?»
От пули правильный наркоз
и легкий сон. Без сновидений.
Они не чувствуют вины.
Не им горит огонь жаровен.
Он обжигает нас. Умны
и вечно ищем, кто виновен.
И спорим, спорим…. Есть страна
московско-питерского люда.
И та, где до сих пор война,
железной дребезжит посудой,
и между ними нет границ.
Когда обычные солдаты,
вдруг превращаются в убийц,
они ни в чем не виноваты.
 

                 * * *

Война не кончилась. Она
живет в засыпанных подвалах
Война пытается стонать,
скрипит зубами. В одеялах,
запутавшись, не хочет спать.
И день проводит вместе с нами,
когда стоит у школьных парт
и смотрит жадными глазами.

                         * * *

Фильм о войне, где выстрелы в упор.
Не зная ничего про сорок первый,
так сложно притворяться, но актер
искусно и правдиво ест консервы
и водку пьет. Когда вот-вот умрет
последний, помнящий войну свидетель,
кому кричать: «За Родину, вперед!»?
Рожденные, в семидесятых, дети
совсем иное вкладывают в крик.
В нем Кандагар, Чечня, и хуже страха,
что класс сегодня едет на пикник,
а у меня разорвана рубаха
и хлещет кровь, и я умру от ран.
За родину? За блёклые святыни,
в чужих горах, где в угольках костра
нет ничего от зарева Хатыни.
И что мне марш эсэсовских бригад
по улицам великолепной Риги?
Когда страна дала мне автомат
и притворилась, что не слышит крики?
На кладбище, две капельки росы
качаются на паутинке тонкой.
Среди березок средней полосы
стоят кресты. Герои и подонки -
бок о бок спят. И плачет парафин,
всем, без разбора. Никогда, ребенка
я не отдам сниматься в этот фильм…
На заднем плане - детская пеленка.

                        * * *

- Какая разница, как звали их тогда?
Глаза какого цвета или кожа?
Всё размывает прошлого вода
и разрезает дней грядущих ножик.
История - жаркое на плите
у времени. Наструганы кусками:
и книги в тишине библиотек,
и наша переменчивая память.
Историю никто не ест сырой,
приправлено предательством геройство.
Вся кровь, что пролита за старый строй -
теперь подливка к новому устройству.
Что есть в сети - так просто поменять.
Кто был Иван, теперь пусть будет Петей.
Сто лет пройдет – как не было меня,
и Сталинских и Ленинских проспектов
не будет тоже, будет только он.
А может, и о нем одно лишь слово.
Вождей моих прекрасных Пантеон
появится и растворится снова.
Что мой далекий правнук будет знать
о днях, укрытых в марлевые маски.
Какие будут, Родина и мать,
ему шептать истории и сказки?
 

                     * * *

Я пишу эти строчки в Бишкеке.
От долгой жары
пересохли киргизские реки.
Словесный арык
тоже пуст и мой голос всё тише
от долгой войны.
Быть сейчас гражданином бесстыжей
и лживой страны,
это значит испытывать муки
от долгой любви.
И ночами писать в ноутбуке,
что Z или V,
просто буквы. Истратив все силы
и долгую жизнь,
не получится слово Россия
однажды сложить.

                      * * *

В метро я встретил двух солдат.
- Отец, сказали, выпьешь с нами.
Один, похоже, был бурят.
Мы обменялись именами.
- Я Киев брал, второй сказал.
- Точней пытался взять, не вышло…
И мне заглядывал в глаза,
кричал, чтоб лучше было слышно.
- Там не встречал я москвичей,
Алтайцы, омичи, якуты...
А я сжимал металл ключей,
считал до выхода минуты.
Поднялись вместе. Под дождем
глотнули из одной бутылки.
И я ушел, туда где дом,
и взгляд их чувствовал затылком.

    
                           Павлу Немкову
 

                   * * *

Есть Россия, и есть Москва,
пустомеля и пустозвонка.
Вера есть, а вокруг слова.
Бардачок, а на нем иконка.
Вы не любите москвичей.
Говорите: «У нас в Сибири,
Небо – выше, трава – мягчей,
И слова тяжелей, чем гири.
Если любим, то на века.
Нас лепили в глуши таежной.
Нет в столице таких лекал,
Никудышный она чертежник.
Обтесать или обломать,
И любовь обменять на вещи,
ей привычней…» Но Кострома
и какой-нибудь Благовещенск,
вряд ли смогут понять хоть часть,
трехвокзальной тоски и смуты
в душу всякого москвича
проникающей почему-то.
Мы другие. Наверно так.
Ни к чему эти – «лучше», «хуже».
Я, когда у отца в гостях,
как мальчишка бегу по лужам.
И вычерпываю Москву
из, промокших до самых стелек,
туфель…Знаете, я живу
здесь иначе, как в новом теле.
Мы другие. Когда в метро,
в перепачканных злом аллеях,
мелким шагом идет народ,
каждый к каждому как приклеен,
трудно верить, что есть тепло.
Мы такие же …только город
сердце вырезал, как пилой
и сожрал, утоляя голод.

                             * * *

Я у маленького окна.
А внизу мой город в пыльце цветочной.
И звенящая тишина.
Будто времени пересох источник
и застыл силуэт в окне.
И нельзя спастись за словесной шторой,
потому что, в моей стране,
заревели танковые моторы.
А взлетят когда над окном,
вертолеты и боевые дроны,
буду думать я об одном,
как наладить линию обороны,
чтобы в крошечное окно,
оловянным телом не выпасть оземь.
Я про это смотрел в кино
и читал стократно в стихах и прозе.
Как прицелится по окну
государство-снайпер. Потом рисует
на прикладе еще одну
то ли палку, то ли черту косую.
Шаг бы в сторону от окна.
Но… внизу мой город в пыли дорожной,
и подружка его – весна.
А без них и жить будет невозможно.
 

                 * * *

Когда идет на перековку,
на переплавку и на слом
страна соседняя. Неловко
сидеть за праздничным столом.
Гулять по старому Арбату
и рвать черемуху-сирень.  
Писать стихи про сорок пятый
и петь про наш победный день.
Как жерновами перемолот,
и перетерт любой из нас.
Я первый раз, тому кто молод,
не позавидую сейчас.
Страна зовет их на защиту
вставать, как в тех сороковых.
И будет врать им про убитых,
и пересчитывать живых.

                                                           © Д.Мурашов