Эпистолярное
Вместо пролога

1. Здравствуй!
Я никогда никуда ни к кому не вернусь,
стану писать о природе, погоде, о всяком
не приглашающем к аудиенции грусть,
не замещающем дар индульгенции – страхом.

Как ты живешь и живешь ли ты – начистоту –
я и сама забываюсь – которому миру…
Видишь звезду не раскрашенную – воон ту?
мной нарисованную просто так – для плезиру.

Пятиконечная, остроугольная, но…
также конечна в прокрустовом времени ложе,
малым размером похожа с игольным ушком,
несоразмерностью света ни с чем не похожа.

2. Знаешь…
Здесь обитают контрасты, живет пустота,
звуки размазаны, а в зеркалах отраженья
не совпадают, здесь мысли читают с листа,
дни исчисляются не от Христова рожденья.

Мир нарисованный – старым на стенке ковром:
рыжий олень у ручья за минуту до смерти.
Здесь мы с тобой никогда не умрем, не соврём.
Будем фигуркой танцующей на постаменте.

Ты приезжай. Расписание вышлю. Билет
стоит копейки какие-то – менее сотни
мелочью вытертых до отречения лет.
Я тебя жду, не имея понятия кто ты.

1. Милый

Милый...
Тихая моя жизнь
Сереньким дождиком моросящим,
Крыжиками на полях страниц.
Недруг. Единственный мой. Болящий...
Я бы любила тебя всю жизнь...
Но что тебе дни одинокой бабы
Выветренной . Выдавленной, как прыщ.
Одутловатой душой жабы.
Где бы рассветов найти пучок,
Выхватить толику сытной правды.
Вывихнуть вымерзший мой зрачок,
Чтобы понять – прав ты.

Милый...
Какой же ты милый – мне?
Мой нераспахнутый. Настоящий?
Мой нарисованный на стене.
Ищущий - не обрящий.
Словом –
Попытками...Пыт-ками
Вслушиваюсь в забвение...– тихо...
Маясь ошибками шибкими,
Падаю в омут стиха...
Мимо...
Опять не попала в цель.
Мусорными говорю словами.
Все пароходы легли на мель
Во временном отставании.
Все зеркала – распознали ложь.
Все отражения – искаженье.
И, к сожалению, не сотрешь
Писаного до сожженья
Пальцев, бумаг
И вообще всего,
Что прикасалось к тебе однажды
От сентября и до дня сего,
Высохшего от жажды.
Выпавшего из неловких рук,
Так и живущего между прочим...
Милый. Единственный. Мой нед(р)уг.
Мой повелитель строчек...

2. Сорочиное

Сколько писано мной, передумано.
Сколько вытравлено-выкорчёвано..
Не однажды бивала беду мою,
не однажды червонное – в черное.

Что алхимики.. мне.. неразумные...
Что им знать в настоящем золоте.
Сколько раз ограняла слезу мою,
столько раз боль в себя заковывала.

По себе выбирай – не по сеньке, мол,
а я шапок-платков не ношу совсем.
Мне по снегу ходить проще босиком,
чем в сапожках яловых да не с тем.

Поле выстланное пересудами,
что мне выкрики те сорочиные,
засмеюсь ли заплачу – всё буду – я,
на тебя слова не рассчитаны.

Не тебе Любовь – мне приданое
солью выедено – да залечено,
не однажды тобою преданное
до бескрылых плеч.. до бесплечия

3. Тебе

гений мой... чужой любовник, муж...
с музыкой обвенчанный навечно,
баловень капризных девок-муз,
ласковый, ничей, бесчеловечный,

выросший на всех семи ветрах,
парусом тебе – всё наше небо,
эхом откликаешься в горах
яростно, раскатисто, нелепо...

волнами играющий в ночи,
зорями жонглирующий ловко,
так на представленьях силачи
рвут на счастье данную подковку,

Звезд тебе августовских дзело,
рос тебе святейших – океяны,
одухотворенное чело,
мой чужой, мой гений осиянный

4. Точка

Что же ты не пишешь мне, молчишь...
Я б не отвечала – не читала.
Не о чем писать, такая тишь,
будто ни земли, ни нас не стало.

Я играю в буквы и слова...
Всё как раньше, только по-другому.
Как? Того не ведаю сама,
сложно верить, ложь взяв за основу.

Вспоминаю ли тебя? Но как
вспоминать, когда ни на мгновенье
не могу забыть и каждый шаг –
приближение мое к забвенью.

Слушай, неужели ты не знал,
и не чувствовал что я..., а впрочем...
Было же смешно? Ты хохотал?
Нет. Не верю. Не хочу. И точка.

А у нас морозится ноябрь,
Снег. Опять вода замерзла в трубах.
Я живу. Наверно. Может зря...
Может быть..., но это всё сугубо
личное, стиху не подлежит –
как зарифмовать пустые строчки?

А ноябрь за окнами дрожит...
но не все оборваны листочки

5. Твоими глазами

Твоими глазами читаю свои не стихи.
Поэзией их называть и нелепо, и совестно.
Спасибо за всё, чему смог научить меня ты,
свою нелюбовь приправляя жестокости соусом.

Прилежной была ученицей, смотрела в глаза,
но редко справлялась с гордыней своею и гонором.
Ты мне говорил – так небрежно бросаться нельзя
Словами, –  а я разлеталась листвой во все стороны.

А ты усмехался – что с дуры такой можно взять...
Тебе интересным казалось мое своеволие.
Повязку пытался ты мне на глазах развязать,
да только чуть-чуть отодвинул в сторонку – не более.

Когда я осталась в чужом карнавале одна,
не сразу смогла разобрать кто под масками прячется,
что маска моя для подобной игры не годна,
и в списках твоих, к сожалению, больше не значусь я.

А ты, торопясь, закрывал за гештальтом гештальт,
за дверью железной кричал о каком-то пророчестве.
А я всё сдувала с себя надоедливый тальк
внезапно свалившегося на меня одиночества.

Но всё улеглось. Ты гештальты закрыл. Я – жива.
Бутоны искусственных роз никогда не распустятся.
И осень пройдет. И зима наплетет кружева.
И март разрыдается снова весенней распутицей.

6. Когда моя земля окоченела
Вместо эпилога

А где был – ты, когда легли снега,
когда земля моя окоченела,
и птичий след, рассыпанный несмело,
застыл во льдах, как в гипсе, навсегда.

Когда листва прощала и звала,
так на одре предсмертном грешник просит
прощения у всех, кто камень бросил,
не подбирая нужные слова.

Так где ты был, когда несли меня
на белый снег, и айсберг был надгробьем.
Не землю – ледяные семена
в три пригоршни бросали с нелюбовью.

Мне не в ногах вколачивали крест.
и не цветы сажали в изголовье.
И безразличья маленький оркестр
стоял поодаль с ружьем наизготове.

А я ждала, не открывая глаз,
не унимая судорог смертельных,
что кто-нибудь хотя бы в этот раз
поймет, что я не сука и не стерва,
что я была кому-то дорога
лишь оттого, что полюбила ветер.
Но никого у скудного гроба,
и никого на целом белом свете.

Мне говорили – на похоронах
заметно по количеству народа
каким ты был...

Но тело – только прах.
Я в пустоту выбрасываю страх
в обмен на имя новое – Свобода.
 

Тварь цепная

ты можешь оставить открытыми окна-двери,
замки навсегда уничтожить, ключи и шторы,
ты можешь по стенам развешивать, как трофеи,
мои имена – фотографии – разговоры,

разбить зеркала, от своей убегая тени,
а тень вместо пса приковать – будет тварь цепная,
раскрашивать маски, когда – у тебя нет денег,
но только об этом никто никогда не узнает,

ты можешь не пить и к утру умереть от жажды,
одну разлюбить и тот час полюбить другую,
еще не узнав ее, знаешь уже что скажет,
и хлеба не дав, примеряешь седло и сбрую,

тебе никогда, никогда не увидеть небо,
в обычном стекле ты находишь песок и камни,
давно убежал бы, но ты не умеешь бегать,
а видел ли ты, как взрываются дирижабли?

а знаешь ли ты, что зима – это просто лето,
замерзшее лето с фруктовой такой начинкой,
что всякое утро без кофе и сигареты
опасней, чем спичкой в цистерне с бензином чиркнуть,

что всякая ночь оглушительна до безумья,
а мысль о тебе барабанные перепонки
шутя разрывает, как будто в гробу лежу я,
весь мир надо мною огромной плитой бетонной,

ты можешь дышать под водой – у тебя есть жабры,
и мне от тебя никогда никуда не деться,
но ты – только гарь – на другом берегу пожар был,
тебе не сгореть – не согреть – у тебя нет сердца
 

                       * * *

кто видел вас таким, как я могла,
кто вас любил таким, как я любила, –
не крадучись, не нежно, неучтиво,
призрев обязанности и права,

отринув за ненадобностью слог,
без красок и без кружевных манжеток,
я искренне считала что вы – бог,
но не молилась я на вас при этом,

вы не были иконой для меня –
мои грехи останутся моими –
мне сердца вашего не надобно огня,
я – гордая воздушная стихия:

прозрачная ли тучей грозовой,
метелью или буйством снегопада,
вы ничего не поняли, друг мой,
мне ничего от вас и вас не надо,

моя любовь и ваше божество –
но вспомните – вначале было Слово,
да, вы – мой бог, но и ничтожество –
но так любить я не смогу другого

                                  Ирине Айдаровой

                       * * *

она боялась смотреть на звезды,
была красива (в масштабах местных),
такая правильная, серьезная,
мила в общении, интересна,

она ходила – спина прямая,
открытый взгляд, на губах – улыбка,
она была мне подругой, зная,
что я – ошибка,

мы пили кофе на кухне узкой
в моей хрущебе, курили молча,
она умела и по-французски,
а я по-русски так-сяк – не очень,

она – москвичка, в глазах – усмешка,
мол, ненадолго живу в изгнании,
и муж достойный, сама успешна,
ей ссылка – в радость, мне – в наказание,

но вот однажды настал ноябрь,
тоскливый, серый, как я – безлицый,
и снегу вроде бы лечь пора бы,
да тучи черные – дьяволицы –
к земле все ближе, ко мне плотнее,
по окнам капли сплошным потоком,
и от дыхания запотели
бойницы-стекол,

она пришла. взгляд прямой. в нем – жалость.
– ЕГО НЕТ БОЛЬШЕ, – сказала просто
вдруг подурнела и как-то сжалась,
сильнее стала, но меньше ростом,

не обнимала, не сожалела,
она умела молчать, как надо,
на небо звездное не смотрела –
боялась, видимо, звездопада

 
Казематы

хочу безудержно молчать,
боюсь с ресниц стряхнуть неслезы,
заброшенная каланча
взирает тяжко на березы
внизу как будто,
но они
листвой шуршат,
она же – стерта –
скрипит о срубленной любви
на языке чужом и мертвом,

снят колокол давно на сплав,
перелопачен на булавки,
места случайных переправ
на одиночество так падки,

и певчим птицам не сидеть
на переломанных оглоблях,
недосягаемая ветвь
от тишины совсем оглохла,

качает ветер иль она
ветра раздаривает – знать бы,
возможно что и я тогда
смогла бы что-нибудь сказать им,
не словом, и не взглядом – нет,
всего лишь робкою молитвой,
в руке сжимая хрупкий свет,
тобой нечаянно пролитый...

                                                        © Н.Корнеева

НАЧАЛО                                      НАЗАД                                        ВОЗВРАТ