До предутренних прелюдий

Тихо. Дождь уткнулся в травы
влажным носом и сопит.
Звезд волшебные оравы
безразличием знобит.

Хладнокровна, однобока
и надменна, и горда,
молчалива, волоока
льет луна на города,
на рассыпанные будто
кучки малых деревень,
свет задумчивый и хрупкий.

Лень отбрасывает тень
и от крыш широкополых,
и от бескозырок-крыш.
Небоскребы-балахоны
от неоновых кострищ
устают, но что поделать
коль судьба их такова...

и громадные пробелы
от людского баловства
выжигают черный бархат,
беспричинно ночь слепят -
острова на темных картах
обитаемые. Спят
люди-пятницы и люди-
робинзоны в "гамаках"
до предутренних прелюдий,
до рассвета в петухах...

У меня - дома-халупки,
и фонарь всего один,
Свет, изломанный в скорлупки,
птичий рынок, магазин
потерявшихся игрушек
и потерянных собак,
запах от сосновых стружек,
одурманенный табак,
бочка дегтя в огороде,
горстка меда на печи,
все ветра, и все дороги,
и меня - ищи-свищи

Они бывают большими...

Маленькие районные центры.
Серые. Унылые. Тоскливые.
Вытягивают, высасывают меня.
Делают это нудно. Безразлично. Буднично.
Не меняя выражения своего тусклого, облупленного лица.
Вечером улицы пусты.
Жалкие домишки,
двух-трех этажные здания.
Ленин на площади.
Не чищенные тротуары.
Заброшенные парки.

Но я их люблю.
Как-то по-особенному.
Через боль и грусть.

Они бывают большими по размеру,
Но не по сути.

Там, где живу сейчас я,
Нет даже этого.
 

                * * * 

семь окон в доме моем,
в каждом - пурга, горстями,
черпаем снег и ждем,
когда мы и снег растаем,

по стенам тени висят - ждут,
кого бы сожрать первым,
свет, скрученный в жгут,
передавил нервы
 

                  * * *

одиночество котом рыжим
мне об ноги - не бросай только,
стены метят тенью че-крыжат
счастья битого клочки молью,

а луна в окно мое - птицей,
распласталась (и не жаль перьев?),
ключевой прольются во-дицей
все пороги мои, все двери,

солнце утро чертыхнет в голос,
мол, проспало я, ну, что ж делать,
соберет в пучок огонь-вОлос
и раскрасит всё опять белым,

так что топай, не проси даже,
одиночество мое, мимо,
объявленьями не про-дажи
ветер балуется иг-риво

Не приходите сюда никогда...

Мои двери открываются ветром,
На них не бывает замка...
Когда вы забредете сюда,
Вас встретит бездомная собака,
Охраняющая меня,
И осенняя осина,
для которой никогда
не наступает весна.

Проходить можно не снимая ботинок.
На полу растет трава
под ярким листопадом.
Он давно упал
со сбежавших деревьев.

Окна мои - это водопады,
уставшие падать,
Теперь они наблюдают
за временем,
которого не видят.

Здесь нет никого,
даже приведения
застыли в густом воздухе
и тоскуют вместе со мной.

Не приносите подарков.
Угощать вас нечем.
Надолго задерживаться не надо.
Когда наступает вечер,
приходят постаревшие воспоминания
и выпивают всё, что еще осталось,
потому что они хотят жить.
Мне нечем их напоить.

Не приходите сюда никогда...


Спаси Икара

Да надо ли мечтать о том о сем,
Букашкам всяким уступать тропинку,
Шептаться с переменчивым дождем,
Чесать за ушком, нежно гладить спинку
В фонтане утонувшим облакам,
На радуге сушить промокший парус,
Лучи считать, делить напополам,
Спасать и плакать, что не спас Икара,
Смущаться от признанья в нелюбви
Никем не очарованного ветра,
С наивным простодушьем голытьбы
Ждать, что из тыквы вырастет карета,

Не зажигая света, в темноте,
Стесняться и задергивать портьеру,
В знакомом с детства чахлом фонаре
Вообразивши принца-кавалера,
Раскланяться, зардеться, убежать,
Пунцовость щек руками прикрывая,
И у порога, как у рубежа,
как у черты последней, как у края,
вдруг - замереть на вдохе, на носках,
взмахнуть руками и взлететь... как будто...

пока слепой холодный липкий страх
смешную девочку смешной не сделал куклой.

И любовь…

меня мама ругала, говорила:, что слишком
я подол задирала высоко, до трусишек,
говорила мне мама, не показывай много,
а я думала надо обнаженной пред богом,

а я думала люди крылья сняли, заснули,
но они просыпались, забывая на стуле
эти крылья, искали продолжения всуе

и ходили толпою, и топтались по травам,
шли они к водопою - приходили к канавам,

не права моя мама, я совсем не малышка,
я - больна, мне отраву в детских выдали книжках,
там и море горело, были синими зайцы,
и на черное белое говорили прозаики,
а поэты писали про то, и про это,
только зря называли их при этом поэтами.

мой поэт - это море, это горы и воздух,
ветер, треплющий шторы, и любовь... пусть и поздно,
это глаз твоих милых тоскование в вечность,
и с неведомой силой вверх летящие плечи.
 

                           * * *

У нас дожди...
Лениво. Скучно. Серо.
Ни туч, ни звезд - лохмотья пелены.
Промокло всё. И лето отсырело.
Дни друг от друга не отделены.

Снуют дожди навязчивые нудно.
Расквасили у города лицо.
И на душе так мелочно, так скудно,
И воздух мерзко отдает гнильцой.

А я хочу лугов травы духмяной
И земляничной горечи во рту,
На васильковой солнечной поляне
Лежать и верить, что я не уйду
В такой вот дождь,
В такое опустение,
Когда в слезах всё, что умеет жить,
Когда рыдает всякое растение
От невозможности любить и говорить,

От невозможности дышать и задыхаться,
От невозможности дотрагиваться до
Неуловимых трепетных вибраций
От крыльев бабочек в объятиях цветов.
 

                     * * *

когда-нибудь попробую и я -
что это значит - взять и умереть:
вот я была - и больше нет меня,
и никогда уже не будет впредь,

и пустота, заполненная мной,
скучать не станет, если вдруг уйду,
нелепо выглядит замок дверной
и ключ, не подходящий ни к чему...

чужие люди мой наполнят дом,
поставят в место новое кровать,
присядут на минутку за столом,
чтоб больше никогда не вспоминать
меня,
еще живущую во всем:
и в этих стенах, подранных котом,
и в зеркалах, и за большим окном,
и в небе, за невымытым стеклом,

и в скрипе постаревших половиц,
в искусственной пластмассовой сосне,
на фотокарточках, в каракулях страниц,
в забытом мной моем нелепом сне,

в моей смешной, но преданной любви
к тому, кого не знала никогда...

когда-нибудь придется мне пройти
последний шаг отсюда в никуда...

Над небом

я знаю, что ты помнишь обо мне
в своей далекой северной стране,
еще я знаю, что тебе смешно,
когда другим и плакать-то грешно,
не то что истерически смеяться,
когда они стыдятся и боятся,
ты вырываешь из крыла перо,
с усмешкой разгрызаешь на запястье
один из проводков - не синий - красный,
и вытворяешь Словом черти што,

я знаю - что мне не дано узнать
и то, что для тебя непостижимо,
что жизнь моя - твоя ручная кладь,
забытая в ячейке магазина
в пакете с логотипом - умерло,
любым ключом такое не откроешь,
и даже победитовым сверлом
не вскрыть снесенных напрочь ветром кровель,
"и дважды в одну воду не войти",
отрезанного не пришить - не склеить,
но каждую весну, как ни крути,
на корм восходит вытоптанный клевер,

промерзшая до копчика земля
вбирает жадно солнечную душу,
и предлагает плугу всю себя,
и кружит, кружит - постоянно кружит
в непознанной огромной пустоте,
среди таких же сделанных из пыли,
ребенка распинают на кресте,
чтоб верили, а значит - чтобы жили,

всё только начинается,
в хлеву
светло и сладко пахнет прелым сеном,
и Синий Вол гуляет наяву,
и Город Золотой - не под -
над небом.

                                         * * *

Стояла осень неприкаянно в очередной приход смертей,
листвы остывшая окалина слетала ржавчиной с ветвей,
в руках артритных неухоженных засохший теребя букет,
и ветром выдубленной кожею холодный впитывала свет.
распухли вены от студеного дыханья зимнего ветров,
и первым инеем подернуло густые пряди у висков,

Стояла осень к жизни в очередь, была покорна и страшна,
зима смеялась, рожи корчила, разграбленная пасть стожка
чернела летнею могилою, дневное выпустив тепло,
болтали ботала, кадилами печными пыхало село.
река дрожала мелко, жалкая почти что вымерла трава,
беззубым ртом ноябрь шамкая, передавал свои права.

А остальное...

под одеялом из ватина дней
в несвежие комки сбивался воздух,
просило тело жалкое - согрей,
и до обморожения замерзнув,
всё изрыгало выдохи клубком,
подтягивало к животу колени,
лучи от фонарей хватало ртом,
не зная, что намедни околели
искусственные желтые огни
и каждая живущая в нем клетка,
ему помочь и звезды не могли,
и чудодейственная лунная таблетка,

живой водой хлестал, как из ведра,
осенний бесшабашный серый дождик,
размашистой походкой от бедра
бежал прохожий ветерок, продрогший,
не по погоде выряженный парк,
игру плохую при хорошей мине
изображал, грассирующим "кар"
вороны оглушительно фонили,

насупив брови небо прилегло
на не успевшие забыть о лете крыши,
потрескивало битое стекло,
шептались гладиолусы чуть слышно

о том, что скоро резанут ножом
под корешок и выкопают клубни,
листва падет, сопреет под снежком,
налепят снежных баб смешные люди,

и заскрипят на разных голосах
дороги, тротуары и тропинки,
а у меня в невидящих глазах
зимой и летом не оттают льдинки,

я буду разговаривать с собой,
глядеть на снег, и видеть даже ночью
огромный шар, край неба голубой,
цветы и птиц, а остальное - прочь всё
 

Спиной к себе

Ты будешь собирать засохшие ромашки
И мертвых мотыльков прикладывать к стеклу,
Тебе и невдомек - подохшие букашки
Смеются над тобой,
Вбирая пустоту,

В их маленьких тельцах
Живут большие души,
В их крошечных глазах
Такая глубина,
Что никакой флорист не страшен и не нужен,
А ты в своем дому умрешь совсем одна,

И может быть тебе в последнюю минуту
Так повезет, что ты, коснувшись тишины,
Поймешь хотя бы чуть
несбывшегося чуда
Моей такой простой не сказочной страны.

Там горы до небес,
Там не бывает ночи,
Там солнце и луна
Всегда над головой,
И вечный звездопад,
Чтоб не иссяк источник
Любви моей такой
земной и неземной,

Я завяжу глаза младенческому небу,
Деревья попрошу: "плотней сомкните круг"
Я повернусь спиной к себе и по секрету,
Краснея и стыдясь,
Заплачу горько, вдруг                            
 

Жар-птицы

однажды все изменится вокруг,
деревья - выше, травы - зеленее
прозрачней небо и цветастей - луг,
всех запахов, всех звуков ассамблея

один единый вынесет вердикт -
и люди станут птицами большими,
мир будет чище, правда победит,
шар голубой - без признаков вершины,

и реки возвратятся, и моря,
из книги красной оживут, кто вымер,
планета, под названием Земля,
чернобыли простит и хиросимы,

чечню простит, простит афганистан,
за всех убитых, и за всех, кто выжил,
за нерожденных - здесь, рожденных - там,
и голубых, и розовых, и рыжих...

она вздохнет и выдохнет легко,
и даст нам кров, питье нам даст и пищу...
мы полетим далёко-далеко...
свободные и чистые жар-птицы

                                                                   © Н.Корнеева

НАЧАЛО                          ПРОДОЛЖЕНИЕ                         НАЗАД                             ВОЗВРАТ