Забытый юбиляр

         Так случилось, что семидесятилетний юбилей Жана Сергеевича и семидесятилетие издательства детской литературы, в котором он верой и правдой отработал без малого пятьдесят лет, приходились на один день - 10 октября.
        В конце сентября Жану Сергеевичу позвонила бывшая коллега, когда-то лучший в городе корректор, Роза Григорьевна:
           - Жан, привет, как поживаешь?
           - О, Розочка, рад тебя слышать. Как там все наши?
        - Жан, короче, - голос Розы Григорьевны звучал, как всегда, звонко и делово, - чисть перья, скоро всех увидишь. Правда, минус Закусило. Месяц назад коньки отбросил - меньше надо было желчи копить... Звонили из отдела кадров: нас всех собирают 10 октября, будут вручать какие-то грамоты, потом фуршет. В общем, тебе официально позвонят. Это я пока так, психологическая подготовка. Сам прикинь: какой же юбилей без тебя, старик, - без виртуозного редактора, без легендарного Жана?
          - Ну, Розка, ты, как всегда, ходячая метафора и гипербола в одном лице.

          И началась подготовка. Тщательная, предусматривающая самые мельчайшие мелочи.
         - Жанчик, - деликатно настаивала Ада Сергеевна, верная и беззаветно любящая своего супруга жена, - все-таки нужен новый костюм. Новый, Жанчик!
        - Ада, да не надо тратиться на какой-то юбилей, запросто можно мой серый сдать в химчистку, и будет, как новый.
           Яростные дискуссии продолжались чуть ли не каждый день.
          - Слушай, Ада, а может, бородку отпустить - ну так, чуть-чуть?
         - Да побойся Бога, - вскричала Ада Сергеевна, - ты сейчас молодой парень, а так будешь, как дедушка в печали.
          - Тоже скажешь: парень! Парню сто лет в субботу.

           И, наконец, наступил заветный день - 10 октября.
           Завтракали молча.
        - Жанчик, да и фиг с ними, что не позвонили. Ну, закрутились там. А может, еще и позвонят. А не позвонят - так сам иди без звонка. Что это вообще за юбилей без тебя?
          Жан Сергеевич резко отодвинул чашку, аж чай пролился шоколадными капельками на скатерть:
          - Как сам? Ада, ты вообще соображаешь, что говоришь? Надо же какое-то достоинство, хоть капельку достоинства иметь!
         Ровно в четырнадцать часов они сидели за столом. Он - гладковыбритый, в новом темно-сером костюме с тонким, по моде, галстуком. Весь какой-то отрешенный, с восковым бескровным лицом. В больших серых глазах под седеющими бровями стояли крупные детские слезы.
        Ада Сергеевна сидела рядом, положив руку в коричневых пятнышках на длинные пальцы мужа.
             Телефон молчал. И чувствовалось, что он вряд ли уже позвонит.
            В комнате как-то сразу стало темно, и по подоконнику монотонно забарабанили капли дождя.
             За окном раздался женский голос: "Денис, быстро домой! Я кому сказала?"
           Почтенные супруги глянули друг на друга и... разом прыснули, как два подростка на нудном уроке.
            - Кажется, пора подавать шампанское, - игриво предложила Ада Сергеевна, вытирая глаза.
              - Кажется, дождь собирается, - в тон подхватил Жан Сергеевич.
              И тут зазвонил телефон.
       - Адуся, миленькая, только не снимай трубку, - скороговоркой затараторил Жан Сергеевич, вскакивая со стула. - Нас нет дома! - Нас есть дома, только не для всех, - торжественно, с акцентом на каждом слове ответствовала Ада Сергеевна и, картинно покачивая бедрами, направилась на кухню за шампанским.

 
                                                                  Свет в спальне

         Вечерний город искрился мириадами огней. Жара, наконец-то, отпустила, и с реки повеял теплый ласковый ветерок.
          - Вете'ок, ко'овки на лугу пасутся, - машинально повторял Александр Иванович фразу из культового фильма, стоя на балконе в одних трусах. - Вот тебе и вете"ок...
       Он горько улыбнулся и запрокинул голову к темно-фиолетовому небу, на котором оставалась одинокая багряная полоска, забытая ушедшим за горизонт солнцем. Зажглась первая звезда. "Звезда вечерняя, печальная звезда..." Красота-то какая!
           Александр Иванович, все еще симпатичный, несмотря на свои уже почти шестьдесят пять лет, по-военному подтянутый (еще бы - полковник-инженер в отставке!), с вполне сохранившейся шевелюрой едва тронутых сединой волос, был, как говорят разведчики, на грани провала. Хотя если уже двадцатый или, черт побери, тридцатый раз, несмотря на все приписанные старым мудаком-урологом пилюли, свечи, таблетки, ничего не получается в интимной сфере, - это все еще на грани? Ха-ха-ха! Это однозначно провал.
          Александр Иванович пребывал в состоянии полнейшего отчаяния. Ну, как же все так по-идиотски получается? Казалось бы, сейчас, когда дети уже взрослые, разъехались в разные стороны, когда у тебя куча свободного времени, не нужно ежедневно ходить на эту клятую службу, когда у тебя есть еще какие-то желания, когда ты еще сам более-менее, по крайней мере узнают соседи (шутка!), когда, наконец-то, можно пожить для себя...
       Ему всегда искренне нравилась его жена, Шурочка (полная тезка - Александра Ивановна), миниатюрная светловолосая девочка-женщина с ямочками на щеках, проработавшая всего месяц после окончания медицинского и решившая далее плыть по жизни на плече перспективного военного инженера.
           Александр Иванович годами мотался по городам и весям, меняя по ходу строительные объекты, гостиницы, любовниц, погоны... Но всегда наступал момент, когда размеренный покой шикарно обставленной трехкомнатной квартиры прорезал длинный звонок. Шурочка на перегонки с детьми-близнецами (тоже, естественно, Александром и Александрой) выбегала в прихожую и бросалась в объятия к красавцу-мужу. И после длинных и нежных разговоров, после ужина с обязательными шампанским и тортом, после того, как маленькие Сашки, в результате настойчивых уговоров, уходили, чмокнув папу и маму и пожелав им "Спокойной ночи!", в свою комнату, словом, после-после всего наступал этот сладостный, волнующий миг, который в те времена еще не принято было называть сексом, да и секса вроде бы вообще не существовало в природе, - но все равно два сердца стучали так громко, что, казалось, разбудят сладко спящий город...
           И так длилось целых сорок лет. Подумать только: сорок! Четыре раза по десять...
           Александр Иванович вобрал в легкие глоток ночного воздуха и решительно направился в спальню.
          Александра Ивановна при свете ночника читала (или делала вид) журнал "Теленеделя", когда на пороге появился супруг. Александр Иванович присел на большую двуспальную кровать со стороны жены и мягко опустил ее руку с журналом.
           - Шурочка, я хочу с тобой поговорить, - неуверенно начал он.
          - Саша, какие тут могут быть разговоры, - Александра Ивановна сняла очки и ласково взглянула на мужа. Она по-прежнему была хороша, его любимая девочка. - У нас все хорошо. Хо-ро-шо! И не нужно забивать себе голову всякой ерундой...
         - Да какая же ерунда, Шурочка? Какая же ерунда, если уже почти полгода ничего не получается?! - Александр Иванович вскочил с постели и стал нервно ходить вперед-назад вдоль хрупкого тела лежащей супруги.
          - Что? Что не получается? - Александра Ивановна вдруг резко села. Ее золотые кудри рассыпались по узким плечикам, взор был вдохновенным и гордым. - Что вы, мужики, вообще понимаете в женской психологии?
           Александр Иванович снова робко присел на кровать в ногах жены и буквально внимал ее пламенным словам.
           - Саша, дорогой мой и любимый Саша. Да пойми же ты, наконец, одну простую истину. Я всю жизнь живу с любимым человеком. С любимым мужчиной! Я наизусть знаю каждую твою морщинку, каждый волосок. Я знаю твой голос. Я всегда чувствую, что ты думаешь, что ты недоговариваешь, что ты пока не говоришь, но потом все равно скажешь, а то, что не скажешь, - я все равно знаю...
     Александра Ивановна взяла Александра Ивановича за руку и продолжала уже вкрадчивым, журчащим, как ручеек, голосом:
        - Когда ты ко мне прикасаешься, даже иногда нечаянно, во мне все замирает. Как в первый раз! Когда я в ванной, я смотрюсь в зеркало твоими глазами. Я намыливаю свое тело твоими руками... Вот сейчас ты был на балконе, а я лежала и вся дрожала - ты так возбуждаешь меня своим желанием, прикосновениями, поцелуями, что хоть на стенку лезь!
          Он нежно гладил руку жены. В его глазах стояли слезы. Слезы благодарности. Его не предали. И его не бросили. "Потому что он хороший..."
       - Всё, дурачок мой любимый, разговор на сегодня окончен. А теперь - спать! - Александра Ивановна погасила ночник и повернулась к мужу.
           Он внимательно всматривался в лицо жены. Ему казалось, что она улыбается. Тогда он сгреб свою Шурочку в кольцо рук и замер. Снова, как в молодости, тишину взрывал стук двух сердец. Александр Иванович почувствовал какой-то легкий озноб, дрожь что ли. Он вдруг явственно осознал, уверовал, что у него все получится. Не сегодня, конечно, но получится. Обязательно.

                                                      Улисс усмиренный

         И вот он лежит, распластанный, на больничной койке, не могущий поднять левую руку, еле двигающий правой, способный онемевшими губами выдавить из себя лишь один звук: "ма-а..." С этого звука начинается сознательная жизнь и вот теперь, когда ему всего лишь пятьдесят четыре, без двух недель, видимо, и заканчивается.
        Врачи, конечно, подбадривают его, скорее, не его, а сидящую рядом на металлическом стульчике жену, говоря, что ничего, надо перетерпеть, он еще и за девочками бегать будет!
       Таня, жена, при этих безобидных, а главное, беспросветно лживых шутках, всегда болезненно вздрагивает, поправляя большие, будто с чужого лица, очки.
          Да, набегался. Точнее, отбегался.
        После второго инсульта только и проблем, как любовные приключения. Он и сам уже после первого звоночка проштудировал в интернете теперь, к сожалению, главную тему своей жизни (впору диссертацию писать) и пришел к неутешительному выводу: третьего звонка (не театр!), как правило, не бывает...

        Юлиан Леонидович Гладий, доцент кафедры международного права, харизматичный статный мужчина в очках со слегка затемненными стеклами, что придавало его облику некоторую загадочность, что, в свою очередь, возбуждало понятное стремление к разгадыванию у некоторых юных непорочных студенток, с аккуратно подстриженной и графически безупречно отбритой бородкой, уходил от своей жены шесть раз. Если учесть, что стаж семейной (и не всегда совместной) жизни составлял более тридцати лет (Юлиан и Татьяна, влюбившаяся с первого взгляда с первого курса в своего сокурсника и пожертвовавшая карьерой ради высокой миссии быть тенью, няней, мамой, другом, слугой и т.д. своего необыкновенного супруга, поженились уже на третьем курсе), то цифра шесть, беря во внимание уникальную любвеобильность Юлиана Леонидовича, а также его сниспосланный свыше дар (тут в ход пускалось всё: и цитирование Гёте на немецком, и трехсмысленные комплименты, и умение поднести пламя зажигалки без риска для дамы остаться с опаленными ресницами, и, при случае, конечно, фрагмент из медленной части самой, кажется, длинной в музыкальном мире сонаты Шуберта), то, повторимся, эта цифра представлялась уже и не столь значительной.
          Безусловно, все мужчины не без греха. И пусть первый бросит камень, начиная с автора этих строк, но... Но особенностью любовных метаний Юлиана Леонидовича было то, что самым главным, незыблемым, безусловным, что выше любви к жене, его верной Тане, даже выше безумной, всё испепеляющей дотла очередной страсти он считал честность. Да-да, честность!
         - Танюша, - проникновенным голосом говорил Юлиан Леонидович, усаживая вечером на диван жену и беря ее за руку. - Ты знаешь, как я тебя люблю. И ты знаешь, что я никогда не смогу тебе изменить.
        Прибиваемая монологом супруга, как громом небесным, жена, вся как-то трогательно съеживалась, снимала безвкусные большие очки и с закрытыми глазами внимала пространным откровениям супруга.
        - Только ты, моя единственная, моя самая лучшая девочка на свете, можешь меня понять. Да, я влюбился. Да, я безумно влюбился! Безумно, ты же понимаешь? И я тебе об этом прямо в глаза говорю. Я знаю, что ты меня поймешь и не осудишь!
          Потом они долго сидели, обнявшись, на диване. И оба плакали.
        На следующее утро к их парадному, как всегда, подъезжал старенький "Жигули", и из него, путаясь длинными ногами, выбирался безотказный товарищ Костя, вечный аспирант его кафедры. Он верно дожидался Юлиана Леонидовича, поглядывая на окна в очередной раз влюбленного друга. Затем на ступеньках подъезда появлялась трагическая фигура якобы навсегда уходящего мужа с чемоданом в одной руке и с неизменным темно-синим томом Гёте на немецком - в другой. И, как всегда, вслед за Юлианом Леонидовичем выскакивала в одном, халате заплаканная Таня и совала оробевшему Косте пакет с яблоками и овсяным печеньем - на первое время. Брошенная жена украдкой крестила отъезжающий "жигуль" и обреченно возвращалась в опустевшую квартиру.
          К слову сказать, Таня никогда не осуждала мужа. Никогда. Да, потом она будет страдать, глотать успокоительные таблетки, ворочаться до утра в смятой постели, хранящей, как казалось, тепло любимого и такого родного тела.
         Так проходил месяц. Максимум - второй. И, наконец, раздавался телефонный звонок. Верный Санчо Костя, благородно предоставлявший комнату своей давно умершей мамы влюбленным, виноватым голосом умолял простить Юлиана Леонидовича. Простить и впустить.
         Через час карета любви останавливалась у подъезда страдающего Одиссея, и Юлиан Леонидович с чемоданом и Гёте в руках появлялся на пороге до боли родной квартиры.
           Не было никаких объяснений, укоров, признаний.
           Они, обнявшись, сидели на диване и тихо плакали. До утра.
      Утром свежий, одухотворенный, а главное, прощенный, он мчался в университет, постреливая любознательными глазками, прикрытыми темными стеклышками, по сторонам.
           И так - шесть раз. Всего лишь...

          Теперь, уже осознавая близкий исход, Юлиан Леонидович с горечью корил себя, свою б... натуру, свои якобы честные, а по сути бесчестные и бессовестные признания, которые безжалостно отнимали у его единственной, самой любимой и самой верной на свете женщины всё - молодость, здоровье, красоту, веру, оставив лишь его - разбитого, немого и никому не нужного. Кроме нее.
           Первые капельки дождя весело забарабанили по оконным стеклам.
           - Ма-а... ма.., - еле слышно промычал Юлиан Леонидович.
         - Да, мой любимый, дождик, да, мой родной, - отвечала жена. Она боялась признаться себе, что наконец-то счастлива. Да, счастлива, и пусть Господь простит ее. Ведь теперь она твердо знала, что к их дому уже никогда не подъедет ненавистный "жигуль" и не заберет ее любимого с томом Гёте.

                                                                                                                       © Ю.Гундарев  

НАЧАЛО                                                ПОЭЗИЯ             ПРОЗА                                           ВОЗВРАТ

                                                    Предыдущие публикации и об авторе - РГ  №5 2023, №6 2013г.