МУЗЫКА ЖЕНСКИХ СТРОФ

                                                            Призыв Марии Петровых

                 
                       1908-1979

       Призыв Петровых домолчаться до стихов велик - он идет от античности, советовавшей уважать молчащего поэта, он идет из глубины глубин, от какой и должен питаться подлинный поэт.
                                                         А на чердак - попытайся один!
                                                         Здесь тишина всеобъемлющей пыли,
                                                         Сумрак, осевший среди паутин,
                                                         Там, где когда-то его позабыли.

        Волна поэзии поднимает на чердак - выше чердака - в память, где забвенье чередуется со слоями пыли, а где пыль - там жизнь, там не разрушен еще дом.
        Сумрак овеществлен, но не страшен, ибо дарующее стихи не может пугать.

                                                         А ритмы, а рифмы неведомо откуда
                                                         Мне под руку лезут, и нету отбоя.
                                                         Звенит в голове от шмелиного гуда.
                                                         Как спьяну могу говорить про любое.

        Наплыв подлинности - или ее ощущение, проводимое через шмелиный гуд, через что угодно широкозвучно, полновесно.
        Лес и тайна, болезнь и весна, рост деревьев и рассыпающийся звук смерти - всё под единым сводом, под шатром «небеси» чья бесконечность лучится жизнью, обещая вечное продолжение замечательным стихам.

                                                      Средневековая яркость Елены Шварц

           
                        1948-2010

        Темное, тайное, средневековоликое: дебри языка, - и их лакуны, заполняемые резервами тех же дебрей:

                                                                Оглянулась, оборотилась.
                                                                Есть у церкви живот, есть и ноги,
                                                                По живот она в землю врылась,
                                                                А земля - грехи наши многи.

        Глаза икон прожигают - и носитель языка, помноженный на талант поэта, ощущает это сильнее кого бы то ни было, вот так:

                                                                Из тела церкви выйдя вон,
                                                                В своем я уместилась теле,
                                                                Алмазные глаза икон
                                                                По-волчьи в ночь мою смотрели.

        Самородные самоцветы слов вспыхивают не затем, чтобы погаснуть, и бездна обретает разные голоса, хотя любой из оных составлен из волокон соплетений, где клетки откровений дышат митохондриями смыслов.
        Причудливо ткутся ассоциации у Е.Шварц; обогащаются многими оттенками, и звук рвется, как неравномерно идет жизнь - медленная в детстве, стремительная дальше.
         Всюду всегда кто-то будет - но неужели неважно: ад это место, или рай?
       Скворечня жизни часто раскалывается от возраста, но возникают новые, а стержни древесных стволов сколь понятны нам - насельникам своих скворечен?
        Речки льются, играют слезы... Средневековое (по ее собственному определению) сознание Елены Шварц растило причудливые розы и рододендроны стихов - растило так, чтобы узор их способен был заткать участок пространства, отведенного ей и названного жизнью…

                                                           Хоралы Анастасии Харитоновой

               
                     1966-2003

        …ибо даже заветные для поэта места связаны с ощущением сквозного ветра, продувающего реальность:
                                                      Пруды да известь монастырских башен -
                                                      Любимые, заветные места.
                                                      Лишь голос ветра так сегодня страшен,
                                                      Как будто вся земля давно пуста.

        Ибо пустота заполняется только творчеством, как бы отчаянно не вибрировали внутри него струны одиночества, отчаяния, грусти - всего, что испытывает большинство, но поэтическая душа - а вернее, душа поэта - будет чувствовать острее, ибо напряжение проходящих через неё строк дополнительная нагрузка ко всем нагрузкам мира.
        И лампа керосиновая превращается в чудный ковчег детства - а само оно: ковчег ковчегов, символ защищенности и любви; и чистота снега союзна с чистотою детских строк - пусть до стихов еще расти и расти:

                                                      Я помню детство. Помню мелкий снег.
                                                      Чего душа у господа не просит!
                                                      Вдруг, словно дивный маленький ковчег,
                                                      К нам лампу керосиновую вносят.

         Легкость и нежность строк Харитоновой свидетельствуют о силе и цельности личности ее - яркой и своеобразной, строившей, созидавшей свой поэтический мир - и миф - одновременно, пока трагедия не вошла в жизнь, оборвав ее, что не сможет никакая трагедия сделать со стихами.

                                                       Шахты глубины Марии Шкапской

               
                      1891-1952

        Библия, купленная на набережной Сены, хранящая запах ладана и воска, становится будто ценней, будто удваивается мощь внутреннего устройства, и, открываемый том этот, точно сам рождает ясность стиха:

                                                                 Ее на набережной Сены
                                                                 В ларце старуха продает,
                                                                 И запах воска и вербены
                                                                 Хранит старинный переплет.
                                                                 Еще упорней и нетленней
                                                                 Листы заглавные хранят
                                                                 И даты нежные рождений
                                                                 И даты трудные утрат.
                                                                 Ее читали долго, часто,
                                                                 И чья-то легкая рука
                                                                 Две-три строки Экклезиаста
                                                                 Ногтем отметила слегка.
                                                                 Склоняюсь к книге. Вечер низок.
                                                                 Чуть пахнет старое клише.
                                                                 И странно делается близок
                                                                 Моей раздвоенной душе
                                                                 И тот, кто счел свой каждый терний,
                                                                 Поверив, что господь воздаст,
                                                                 И тот, кто в тихий час вечерний
                                                                 Читал Экклезиаст.

        Чтение Экклезиаста вообще требует душевной стойкости - именно ею и отмечены стихи Марии Шкапской, именно стойкость - в сочетании со строгостью и своеобразием дара, превращают чтение ее стихов в увлекательное путешествие по лабиринтам духа, где иное разветвление пути может посулить открытие столь же внезапное, сколь и необходимое.
        …а на лице овальном мумии - улыбка… Но - можно ли представить сие в реальности? Соприкосновение с мумией скорее вызовет неприязнь, но в совершенной камере стиха преобразуется всё, точно благодаря алхимическим реакциям, и получается:

                                                                  Улыбка на лице овальном
                                                                  Тиха, прозрачна и чиста,
                                                                  Открыла мудро и печально
                                                                  Тысячелетние уста.

         Таинственная ватка вмещает драгоценное сердце поэта настолько, насколько сама жизнь вмещает тело человека, и совершенство поэтических линий, множимое на своебычие, особость содержания и дарят нам такие шедевры:

                                                                  Положу свое сердце в ватку,
                                                                  Как кладут золотые браслеты.
                                                                  Пусть в суровой за счастье схватке
                                                                  Не следит суеверно приметы.
                                                                  На победу надежды шатки,
                                                                  Неудачу пророчат ответы.
                                                                  Положу свое сердце в ватку,
                                                                  Как кладут золотые браслеты.

                                                             Солнечность Любови Столицы

                
                        1984-1934