БЛАЖЕННЫЙ И СТРАШНЫЙ ОСТРОВ СМЕРТИ РУССКОЙ ПОЭЗИИ

       …есть мощное, просвеченное ветхозаветными огнями стихотворение, связанное, смертельно стакнутое со старостью, которую сложно поэтизировать; тем не менее, есть стихотворение Бориса Слуцкого «Старухи без стариков», бьющее в сердце, как колокол, меняющее сознание:

                                                      Старух было много, стариков было мало:
                                                      то, что гнуло старух, стариков ломало.
                                                      Старики умирали, хватаясь за сердце,
                                                      а старухи, рванув гардеробные дверцы,
                                                      доставали костюм выходной, суконный,
                                                      покупали гроб дорогой, дубовый и
                                                      глядели в последний, как лежит законный,
                                                      прижимая лацкан рукой пудовой.

       Даже страшный гроб (вспоминаются кадры из экранизации, сколь бы ни был условен сей вид якобы искусства, но - тем не менее, в пятисерийнике А.Швейцера, когда И.Смоктуновский, глядящий в гроб, содержимым которого является его жена, будто показывает собой, и очень красноречиво, историю психического надлома Плюшкина…которого никто не помнит по имени (Степан, но это не очень важно)) - здесь, у Слуцкого, в его феноменальных поэтических полях, воспринимается такою естественной прозой, что, кроме, как поэзией не скажешь…
       Феномен великого этого стихотворение в том, что оно не к финалу стягивается, но - к строфе, близкой к нему:
                                                      Они болтали о смерти, словно
                                                      она с ними чай пила ежедневно,
                                                      такая же тощая, как Анна Петровна,
                                                      такая же грустная, как Марья Андревна.

         Это…звук, идущий в чём-то от Маяковского от его «снег, как вата, мальчик шёл по вате»… - но - только звук; ибо Слуцкий, давший своеобразную энциклопедию советской жизни, здесь, в четырех строчках развернул такую сухость трагедии старости, что электричество любви (придуманное Блажеевским) прожигает сознание до…каких-то новых, невероятных ощущений…
    Не в том дело, что хочется Э.Сведенборга перечитать: трактующего смерть столь расширительно, - мол, свобода воли остаётся (её и на этом-то берегу не шибко много) после смерти, - как никто не интерпретировал тему, а в том, что старух этих ощущаешь, как смерть, и, даже вспоминая распутинских старух, начинаешь вибрировать душой по новому…
           Смерть, конечно, пугает…
       Но - если поверить великому поэту и провидцу Д.Андрееву - при определённом градусе восприятия она могла бы восприниматься прекраснокудрой подругой, ведущей в другие миры…
          Смерть входит в поэзию постоянно, они союзны настолько, что не разорвать…
          Элегичный мудрец Баратынский пел:

                                                            Смерть дщерью тьмы не назову я
                                                            И, раболепною мечтой
                                                            Гробовый остов ей даруя,
                                                            Не ополчу ее косой.
                                                            О дочь верховного Эфира!
                                                            О светозарная краса!
                                                            В руке твоей олива мира,
                                                            А не губящая коса.

        Световое восприятие: очень сложно прийти к такому, сколь стоичен ни будь - все равно страшно; но поэт, кажется, дал такой философический образ пред которым…бледнеют все страхи…
     Есть совершенно счастливое восприятие смерти…. Неожиданно от кого: Пастернак свидетельствовал:
                                                           Как вдруг из расспросов сиделки,
                                                           Покачивавшей головой,
                                                           Он понял, что из переделки
                                                           Едва ли он выйдет живой.

        Это поздний Пастернак, предсмертный, это - Пастернак обычных: но светящихся изнутри розоватой тайной океанических раковин слов, это - Пастернак обычных, банальных даже рифм (молодой - себя бы устыдился за такие)…
           Это - Пастернак предвидения, и - провидения: ибо:

                                                           Кончаясь в больничной постели,
                                                           Я чувствую рук твоих жар.
                                                           Ты держишь меня, как изделье,
                                                           И прячешь, как перстень, в футляр».

        Возможен кривой диссонанс восприятия из-за некоторой нелепицы слова «рук» - что не отменяет высочайшее дерзновение стихотворения…
        …нечто подобное, кстати, было у Юлиуша Словацкого: о тихом нисхождение в неизвестность, но - в футляре… возможно раковины…
          …оно понятно:
                                                             Долго ль мне гулять на свете
                                                             То в коляске, то верхом,
                                                             То в кибитке, то в карете,
                                                             То в телеге, то пешком?
                                                             Не в наследственной берлоге,
                                                             Не средь отческих могил,
                                                             На большой мне, знать, дороге
                                                             Умереть господь судил…

        …что пушкинский перл бурлит шампанским бытия, хоть поэт и исследует, предугадывает, предчувствует варианты своего финала; и необыкновенная лёгкость, полетность, запущенных в мир стихов словно примиряет - отчасти - с тяжкой необходимостью ложиться в косную домовину…
       …можно сделать временнОй вольт: поэзия работает со временем по-своему, по особому, тактильно даже; но - реально, и, после главного классика, соприкоснуться с резкими молниями, сентиментальными впрочем, Бориса Рыжего:

                                                            На чьих-нибудь чужих похоронах
                                                            какого-нибудь хмурого коллеги
                                                            почувствовать невыразимый страх,
                                                            не зная, что сказать о человеке.
                                                            Всего лишь раз я сталкивался с ним
                                                            случайно, выходя из коридора,
                                                            его лицо закутал синий дым
                                                            немодного сегодня «Беломора».

         Рыжий - поэт интонации: гипнотизирующей многих, он шёл от кристальной музыки Блока: схожая мелодика, рождающаяся вроде бы из самых простых слов (никаких придаточных! никакого завихрения! хотя Рыжий и любил круто закрученного Бродского), производит - в свою очередь - ощущение тайны поэтического дела, чувство черного ( в данном случае цвет не имеет негативной коннотации) льда, высверкивающего из-под кипенной красоты снега…
       …Бродский входит в тему смерти естественно: поражённый с раннего возраста сердечной болезнью, он - в ранние годы - дал стихотворение, финал которого завораживает: кажется, здесь пойманы волоконца тончайших ощущений, способных менять психику:

                                                                …А на
                                                                кого кричать, что свет потух,
                                                                что поднятая вверх копна
                                                                рассыплется сейчас, хотя
                                                                он умер. Только боль, себе
                                                                пристанища не находя,
                                                                металась по пустой избе.

       Шекспировский размах трагедии, живописание смерти - молодым человеком - Бродскому здесь 26 - связанные со столь своеобразным чувствованием мира, что непроизвольно вспоминается четверостишие Ю.Ряшенцева:

                                                         Похоже всё на всё: костер - на крик,
                                                         шум гальки - на неведомый язык.
                                                         А жизнь и смерть вообще - одно и то же.

        Суфийская, тайная мудрость прорастает через краткость формулы, и…как бы ощутить ее кожей сердца?
                                                               Не говоря - серёдкой души?
                                                               Познать - до прожилок….

        Потом - опять возникает старик Бродского: венчающий своим знанием о финале длинное, маньеристски закрученное, переусложнённое стихотворение «Разговор с небожителем», тишающее, яснеющее к концу, все стягиваемое золотой нитью индивидуальности к финалу: который - прозаичен, отчасти страшен, и придется пережить всем:

                                                         Но и не деться
                                                         от той же мысли - задом наперед -
                                                         в больнице старику в начале года:
                                                         он видит снег и знает, что умрет
                                                         до таянья его, до ледохода.