ВОЗВРАТ

 
            
Июль 2020, №7            
 
 
Поэзия_________________________________________________            
Сергей Дуков               
 
                                            
Легенды осени

Никуда не уйти, никуда не уйти, никуда не уйти.
Это снова октябрь, это он у тебя на пути.
Это он приставляет к злаченым церквушкам леса -
будто птицу, жар-птицу роняют в поля небеса.
Это он открывает продажной «Матильде» окно -
он один - из двенадцати - копит свое серебро,
даже если оно упадет на счета в декабре,
пес его сосчитает, звеня у себя в конуре.
Этот дым над скитом, этот пряный воскуренный дым -
это крейсера выстрел, который не стал холостым.
Это судьбы как притчи, и притчи как жуткая быль.
Это новой голгофы летящая с листьями пыль.
Для трепещущей осени эта легенда страшна,
потому что она не пройдет никогда, не прошла…
Обрывая весь цвет на холодный октябрьский пол,
ветер пробует вырвать, качая, осиновый кол.
И пиита под высью склоненная в бронзе глава -
это русская мера.
А все остальное - слова,
где в проеме раздернутых хмарью прозрачных кулис
виден длинный маршрут…
И всё падает, падает вниз.


Не бойся

Всё минует, пройдет. И, жалей не жалей,
будут новые люди шагать вдоль квартала,
искривятся колонны трехсот тополей,
и дожди из упавшего навзничь канала
поползут, омывая чужие следы,
множа звезды, монеты любого размера.

И не нужно гадать возле мутной воды,
лучше слушай шаги уходящего сквера,
лучше просто молчи. Ведь не стоит труда
подставлять пустоте омертвевшие губы…
И не бойся: не дождь нас толкает туда -
это ангел трубит в водосточные трубы.

Нам не надо напрасно бросать якоря.
Он их снимет тихонько, чтоб нас не поранить -
две фигуры в окне, как в куске янтаря,
сохраняя на долгую-долгую память…


SOS

На клочках субмарин
март дрейфует над гребнем столицы.
В голограммах витрин
появляются постные лица.
Дни рождают мечты...
убивают и снова рождают.
Снег летел с высоты,
а теперь эти снеги растают:
в придорожный прибой
угодят, по шоссе заструятся.
В центре лужи рябой
наши души с тобой искривятся
и с парковочных мест
поплывут в край ромашек и лилий,
где судьба - это крест
из зачеркнутых, высохших линий...
Снова встанет вода
и от неба замкнется к тому же.
А под кромкою льда
будут мерзнуть ничейные души
и глядеть из прорех -
из-под скользких и хрупких понтонов -
на огромный орех
между облачных, серых фантомов.
Только к окнам ночным,
продлевая рассудка паренье,
как желтеющий дым
приподнимутся душ приведенья:
вехи их коротки -
и юлят, избегая забвенья,
до последней строки
из последнего стихотворенья...


Говори, говори...

                                В начале было слово (Ин. 1,1)

Говори, говори на невнятном, на птичьем, на идиш,
потому что - земля, потому что ты в землю отыдешь.
Проскользят по тебе, пробегутся босыми ногами
все косые дожди, притесненные злыми снегами.
Говори, говори... Пусть дожди эти станут Предтечей
для грядущего в жизнь, для пока незабытых наречий,
для того, что опять повторится на свете неновом,
для бумажных пустот не пронзенных отточенным словом,
для глухих пустырей, на которых прошедшее снится...
Говори, говори, даже если ты черная птица.
Даже если ты смерть и все время вставляешь беруши,
прочитай по губам: Мир рожден для того, чтобы слушать.


Дождь

Когда осенний дождь, в скоплении планет,
пройдет по куполам (наверно, раз в четвертый),
и, кажется, ни Канн, ни Барселоны нет,
а есть продрогший Бог и этот город мертвый, -
на крышах сизари, как будто на плотах,
дрейфуют над землей, где все одно и то же:
наивные мечты в сиреневых тонах
и тонущий октябрь с шагреневою кожей.


За пару лет войны

Затараторил бойко кран, давая дельные советы про чай, лимон и две котлеты. В окошке дальний караван петлею паутинки свис, и выбирает кто-то тихо ее наверх... - да то же лихо, что валит листья на карниз. Встаю. А в комнате покой. Тихонько марширует время, накинув из фанерок бремя. Я цепи трогаю рукой... А хорошо, что все вот так... пусть даже серо и неброско: шкварчит беконова полоска, с яйцом устроив кавардак; молчит на кухне буйный кран; звенит на мелководье ложка - все не найдет себе дорожку... и тщетно пыжится Иран. Конечно! с фигой, нагишом перед Обамой и "Моссадом"... такой стоит... к нам, правда, задом, но к ним - советским "Калашом"... А под окном ольхи скелет к оси земной приставлен косо, шуршит: да нет, он - ибн Матросов, закрывший дот на пару лет. Припав к разделочной доске, кот лижет раны ножевые. Всё так же крутятся живые, вися на тонком волоске.


Крупица

Над моей головою - холодное, серое небо,
и глядится в него, отражаясь, скупая земля.
Загорланят вороны, прося: уж не зрелищ, так хлеба.
"Этот май и на май
не похож", -
промолчат тополя.

Вон, пропащая осень листвою пожухлой кружится
и пытается влезть между дел, меж сезонов и строк...
Да куда ей дурной! Здесь с собой самому не ужиться,
если вдруг не заплатишь "Столичною" водкой оброк.

И в безвременье это, в оглохшее царство соловье,
где в кувшине сирень я уже не хочу рисовать...
ты, как ангел бескрылый, садишься ко мне в изголовье -
и крупицею мая становится эта кровать.


Обрывки

Зима насытит воздух кислородом,
засветит небо праздничной звездой.
И с розовым, укутанным народом
ты побредешь куда-то сам не свой,
чтоб осознать, потом переосмыслить
простые истины, уже в который раз,
чтоб время понести на коромысле
ночей и дней.
И биться битый час,
где смерти нет, а есть одно начало,
где Ангелы сыграют на трубе,
где жизнь и ничего не обещала, -
ты сам все навыдумывал себе:
на чистовик сложил - и что-то вышло.
Наполнен мир томами небылиц...
А снег по стеклам заскользит неслышно,
как будто бы обрывки тех страниц.


Перешагивая облака

                           Я сказал: вы - боги
                                    Псалом 81


Где в сиреневом центре квадрата,
не искомом на шаре Земном,
перечеркнутый знак невозврата
заискрился сусальным огнем,
где туманного варева ложка
разлилась на районном плече -
мы с тобою как яркая крошка
на огромном, святом куличе.
Пусть поливочный ЗИЛ нам пока что
обслюнявит плащи в кураже...
Мы сегодня - желанное брашно,
поглотившее Бога уже.
Мы и сами - уставшие боги:
не поймали трамвай за бока
и идем по намокшей дороге,
перешагивая облака.
Нас еще увенчали: беспечность,
посреди этих белых дымов,
и такая доступная вечность
с розовеющей кромкой домов,
где сиреней дворовых дрожанья,
словно ангелов трепетный гимн
для хранителей тайного знанья
о любви недоступной другим.


Письма из детства

А накидка у осени - лисья,
и повадки, и вкусы, и средства...
Я читаю опавшие листья -
эти странные письма из детства.
Только в роще мятущейся тает
восковой силуэт адресата -
это осень хвостом заметает
то, что было со мною когда-то...


Почтовое

Качается фонарь подъездный
и над тобой, и надо мной.
А Мир висит над черной бездной
с "каемочкою голубой".
И всё летит, и всё кружится,
мерцает в высях серебро,
оно в ладони не ложится -
оно потрачено давно.
И всё общипано до нитки,
и даже вечные стихи -
всего лишь блеклые открытки
среди апрельской чепухи.
И беден мир. И мы с ним квиты,
как обезвоженная соль.
И бродит нищенкой, без свиты,
в бордовом плащике Ассоль.
А помнишь, лето в Коктебеле
катили волны кувырком?!

...Качает в желтой колыбели
нас под подъездным козырьком,
и неуклюже - словно валик
макали в краску целиком -
на черной бездне - там, где смайлик -
размашистое ". com".


Слова

Я не верю словам. Все слова здесь, как снег, невесомы -
прилипают к пальто и касаются женских колен.
Повинуюсь зиме. Мы на нитях повисших пасомы,
на тропинках кривых испытав и скольженье, и крен.

Повинуюсь зиме без борьбы, без намека печали,
и кому-то другому спокойно ступаю во след.
И в конце я молчу точно так же, как в самом начале,
мне январскою елкой забавно начисленных лет.

Искривились деревья под грузом непрошенной ноши.
Шепелявит снежок, мимолетный вверяя секрет.
Я бреду мимо дней отшумевших, бездарных, хороших, -
там остались слова, а меня, к сожалению, нет.

Черно-белый квартал, фонари и, конечно, аптека...
купола на весу - кожура мандариновых снов...
пирамидки домов - детский сад 21-го века,
где еще ни войны, ни любви, ни раскаянья слов...

Колкий пух измельчал... А над города фетровой шляпой
приоткрыла свое беспощадное око сова
и скребет по путям дребезжащей, железною лапой,
где над снегом снуют в балахонах дыханья слова.


Старый парк

Только парк без перил и без дюжины ветхих досок
понимает, как время неспешно уходит в песок;
что наивно, планету качая за хрупкий сучок,
зяблик песню поет о пьянящей любви - дурачок.
"Всё пройдет, всё пройдет...", - забубнили шаги. А пока
наблюдайте, как ТЭЦ надувает трубой облака,
как дробя, умножая - как будто решая пример -
пожирает вселенную с рыком песчаный карьер,
как к безлюдному тиру приставил бетонный висок
старый парк без перил и без дюжины ветхих досок.


Ценное

Вот и титры пошли трехсерийного лета -
повалила листва...
И, поставив на кон
всё, что н
àжито им и припрятано где-то,
август шумно ступил в проливной Рубикон
этих средних широт...
В позолоченной схиме -
плащ-палатке сырой - и с корзиной опят
ты бредешь через лес... к сентябрю... к хиросиме,
где косятся столбы и рябины горят.
Дал пощечины дождь - лужи корчат гримасы.
И выводят слезу на широкий простор
натянувшие цепь перелетные массы,
навострившие клин за далекий бугор...
Ты останешься здесь зимовать, тратя время
и две тыщщи шагов - до метро, два - до скайп...
Два десятка стихов рассекут тебе темя
и повесят в прихожей ондатровый скальп.
Будет царство теней, укрощение света,
будет оком всевидящим тусклый фонарь,
будет белое, белое, белое это
посыпать конфетти захмелевший январь...
А пока что цени - эту хлябь, эту милость:
это дымный костер и еловый вигвам,
эту первую строчку... ее неотмирность -
это небо, припавшее к самым ногам.


Сталкер

                    Шел грека через реку...

...идти по низине, по черной воде,
где ивы скелет не найти в лебеде...
ни порванной нитки теченья...
где жженой сосенки торчит булава,
где чувства не могут попасться в слова,
и всё не имеет значенья...

где сроки условны, где родины нет,
где был или будет свинцовый рассвет
над стиснутым кряжами полем,
где ворон привязан с далеких годин,
как "змей" за веревку... внизу - господин -
с цигаркой зажеванной Голем.

идти и считать, не сбиваясь, до ста,
пока не проглотит того пустота,
ногою почувствовать мякоть
высот поналепленных грубо из глин,
понять наконец: ты остался один.
и плакать, и плакать, и плакать...

не ждать ни пощады, ни вящих чудес,
и волком косить в наползающий лес
с водой дождевой, - а не талой,
где ветер поймает ее на язык
(ах, он - невидимка - как он многолик!)
шершавый, рябиновый, алый.

проделать весь путь, как бы ни был далек...
присесть у стены и раздуть камелек,
шепнуть однозначное "грека" -
и пальцами выдавить капли "Лыхны"...
листать принесенные ангелом сны,
в себе сохранив человека.
                                                      © С.Дуков   

НАЧАЛО                                     НАЗАД                                      ВОЗВРАТ