Оливы свежи и зелены
                                                            Принес и бросил Мир из рук;
                                                            Родства и дружбы вопли, стоны
                                                            И муз ахейских жалкий звук
                                                            Вокруг Перикла раздается:
                                                            Марон по Меценате рвется ...

       Это из стихотворения Державина «Водопад». Перечитал недавно. Посвящено смерти Потемкина. И я подумал, как мы изменились с тех пор. И мышление, и дух, и язык, и эмоции - все изменилось. И образность, конечно.
        Как-то лет пять подряд я работал воспитателем в  детском загородном лагере. Два-три летних месяца. Мне нравилось. Чудный воздух, интересная компания молодых образованных людей, милые непосредственные дети - романтическая атмосфера.
       С первых дней складывались небольшие компании среди вожатых-воспитателей. По интересам. Днем работали с детьми, а вечерами собирались, веселились: вино, гитара, а утром снова -  по отрядам, как по коням.
        В один из сезонов среди нас появилась молодая особа. Она привлекла наше внимание независимостью и самодостаточностью. Дружить ни с кем не хотела, даже подчеркивала это. Прямая спина, гордо посаженная голова, резкий взгляд. Она была похожа на строгую гувернантку. Но с детьми ладила, как это ни странно.
       И вот до конца смены осталось, если мне не изменяет память, дней пять. Вечерний отбой, все затихло. Я пошел в клуб к товарищам. Смотрю - на веранде своего корпуса сидит она. Я остановился и в шутку прочитал ей несколько блоковских строчек. Про вечер. Она посмотрела на меня внимательно: «Ахматова да Блок! Словесные комки декадентской мути. Вы про настоящий поэтический источник и знать не хотите». Примерно так сказала. А потом предложила подняться к себе. Помню ее осторожное слово: «На минутку». Я присел. И вдруг эта гувернантка начала читать мне Державина. «Водопад».  Половину стихотворения я смотрел на нее в изумлении: уж очень неожиданно. В наше время, когда интеллигенция уже начала приходить в восторг от постмодернистских текстов, вдруг архаичный Державин! Вторую половину я просто пытался понять смысл поэтических строчек: невежливо же после ее любезной декламации молчать. Надо же что-то сказать. По существу. Но мне не пришлось оригинальничать. Она произнесла последнее слово и резко отрезала: «Вот так. А сейчас ступайте к своим друзьям». Герцогиня, да и только!
        Наверное, эта дама - последняя в своем роде. Вряд ли найдешь в нашем обществе нечто подобное.  Хотя, всё может быть.                                    
   
                                                                     Недоступное

          Дама умная, решительная, трудолюбивая. Обладательница железобетонной воли. Она содержит семью, потому что муж «растяпа». У нее беспокойные глаза, и она постоянно куда-то спешит: дела и дела.  Образ жизни и характер, которым наградила ее природа, приучили даму считать себя правой всегда. Она не знает сомнения. Отсюда интонация самоуверенности - ничем не пробьешь.
         На прошлой неделе пили чай.  Гости. Дама завела разговор о русской литературе, и вдруг припечатала: «Наша литература XIX века никому не нужна. Ее темы устарели, как и язык, который детям недоступен». И дальше: «Эти книги отвлекают молодежь от проблем сегодняшнего дня». Высказалась и осмотрелась горделиво.
         Я почувствовал волнение. По-моему, даже давление поднялось, в глазах потемнело. Желание броситься в бой захлестнуло. Не знаю, откуда взялись силы, но я заставил себя замолчать: в споре не рождается истина. Особенно, если оружие предоставляет тебе риторика. Родиться может только взаимная ненависть - дочь спора.
          Почему-то с детства помню наизусть: «Моя любовь никому не принесла счастья, потому что я ничем не жертвовал для тех, кого любил: я любил для себя, для собственного удовольствия: я только удовлетворял странную потребность сердца, с жадностью поглощал их чувства, их радости и страдания - и никогда не мог насытиться».  Горькие слова Печорина.  Или: «…силы Западной Европы перешли границы России, то есть совершилось противное человеческому разуму и всей человеческой природе событие». Русская классика!
        Есть что-то вечное и безусловное. Оно неустранимо, пока волнуется человеческое сердце,  пока оно хочет жить. По-человечески.
         Моему тестю 85. Лет пять назад он начал «играть» в дедушку: ничего не слышу и ничего не вижу. И сил нет до кухни дойти. Может, сочувствия ему захотелось, участия. Смотрели телевизор - показывали, как Зельдин в 100 лет песню пел. Наш дед смотрел-смотрел и вдруг сказал: «Совести у него нет».  Это потому, что артист не укладывается в прокрустово ложе нравственных иллюзий нашего старичка.
          Все мы разные.  Но мы остаемся людьми, пока в душе горит какая-то лампочка, пока есть «бог живого человека», - по словам Чехова. Пока не остановились на своем духовном пути. В противном случае в болоте быта застрянем, и из вонючей трясины повседневности других будем укорять:  тех, кто идет и дышит, что у них совести нет.

                                                          Как у Шукшина

         В Питере на Московском проспекте выбросили зимние женские сапожки - из Франции. Я случайно мимо проходил. В те годы женщина могла слечь с нервным срывом, если у нее вдруг такие появятся.
         Мягкое французское чудо досталось мне после трехчасового стояния в очереди. Душа разрывалась от счастья. Я сам себе напоминал Сергея Духанина, шукшинского героя, который купил жене сапожки: «Она такие во сне не носила».
         Конечно, надо было промолчать, а подарочек привезти как сюрприз, чтобы порадоваться на горящие от счастья глаза, поймать искру благодарности от дорогой мне женщины. Но я не удержался: все рассказал в письме. А до возвращения домой оставалось еще примерно полтора месяца. Муку этого ожидания сегодня объяснить трудно. Невозможно: все в магазинах есть. Но тогда!
        Я открыл дверь своим ключом. Жена подошла, мы обнялись. И она робко, по-детски на меня посмотрела. И в этом взгляде были и радость, и благодарность, и еще чего-то много - очень много, хорошего много.
        Я открыл сумку, она взяла сапожки, погладила их, как гладят кошку, потом прижала к себе и пошла на кухню. Стала примерять, и выдохнула: «Подошли». А я стоял в прихожей, не смея шелохнуться. Так, вероятно, ждут приговора в суде.
        Это было открытие, как озарение: все тело наполнилось теплом и мягкостью. Это когда ты вдруг подаришь радость матери, жене, дочери, брату - близкому и родному человеку.
        И жаль, что таких мгновений было мало.
 

                                                                     Особый мир

         Дочь вышла замуж за парня из Башкирии. Из русской деревни. Родилась у них чудесная девочка - моя внучка.  И решили мы посетить родственников - моих свата и сватью.  Да и внучку нужно было показать им - к тому времени уже пятилетнюю девочку.
        Приехали. Встреча, застолье - все как полагается. На следующий день отправились осматривать деревню.  И вдруг налетела откуда-то туча, черная и грозная. Небо засверкало, стало холодно. А на улице ни навеса, ни сарая, где можно было бы спрятаться.  Дождь полил. Женечка заплакала, напряглась - испуг нешуточный. Схватил я ее на руки, прижался лицом к какой-то стене, а ребенка спиной закрыл. Рядом дочь мокнет. Грязь, по улице потоки воды. Что делать? До избы родственников с километр - деревня большая. И тут откуда ни возьмись - старенький жигуленок. Из водительского окна манит нас рука - приглашает. Мы сели. Довез нас деревенский парень до дома. Мы его благодарим, а он мне и говорит: «Совет хочу дать. Ты по нашим улицам в очках лучше не ходи - по морде схлопочешь». И уехал.
        Оказалось, что современная деревня - мир особый, замкнутый. Я почувствовал себя в этом мире чужим. Проторчали неделю на огороде, поели с ветки вишню - и домой!
 

                                                                          Ганхуяг