казалось ночь напоминание
великой тайны дуновение
нечеловеческого знания
холодное прикосновение
природа думалось вместилище
понятий идеалистических
ведь если в храме нет святилища
зачем тогда он так величествен
мгновение сморгнув с галактики
последний представитель разума
глядел ночной душой заплаканной
на звездное многообразие

Чаадаев в переводе на русский

Я говорил уже, сударыня, и ранее
в философическом одном своем послании,
что, не такие, как все прочие народы,
мы через реку никогда не ищем брода,
нам проще с кличем “твою мать”, махнув рукою,
закрыть глаза и оказаться за рекою.

Мы запрягаем долго, безоглядно едем,
нас могут сколь угодно обзывать медведем,
но как проснемся, кулачищем размахнемся,
на страх соседям всем куда-то понесемся.

Пускай там немцы говорят про свой порядок,
никто таких не загадал себе загадок,
пускай британцы на морях исправно рулят,
зато никто себя так славно не обжулит.

Пускай французы говорят: ищите бабу,
а мы другого ищем, эх, найти куда бы
хмельную удаль приложить, да чтобы вышло
не как у всех, когда повозка после дышла,
а как-то эдак, с поворотом, через... чтобы
неслась телега к изумлению Европы.

Скажу вам больше, хорошо умеем, твердо
народ, как в Польше говорят, держать за морду.


Конец мезозоя

Как диплодок с огромным телом
и крошечною головой,
власть занята все время делом
одним единственным, жратвой,
пока ничто не угрожает,
не покушается напасть
на тварь, она покой вкушает,
лениво разевая пасть,

а больше ничего не может,
жует, чтоб жить, живет, чтоб жрать,
покуда всё вокруг не сгложет,
ей больше нечего желать,
но тяжелея год от года,
вздыхая тяжко и сопя,
неповоротливой колодой
лежит и ходит под себя,

когда же всё кругом пожрется
жерлом прожорливым ее,
зверюга вымрет, и проснется
для жизни новое зверье,
такой смертельною грызнею
жизнь оживится, что держись,
не взвой с тоской о мезозое...

Мы это слово неродное
переведем, как междужизнь.
 

Удушье

И погружаясь в ужас, в бред собачий,
надеешься, что сможешь убежать,
как если бы в шестой палате спящий,
проснешься вдруг в палате номер пять,
просунешься туда, а там всё то же,
тоскливый, тусклый, бесконечный сон,
где те же грубые, тупые рожи
бессмысленно глядят со всех сторон
и, падая туда, в удушье, в ужас,
как в яму, где шевелится тоска,
из бездны выкарабкиваясь, тужась,
хватаешься за пригоршню песка,
и, погружаясь безнадежно в ту же
бессмыслицу, что снится без конца,
сквозь эту жуть, и ужас, и удушье
вдруг двойника увидишь без лица.


                     * * *

Бесформенные серые виденья
колеблются в тумане, пелена
окутывает сумерки, забвенье,

сгущается, плывут обрывки сна,
где призраки роятся, звон и скрежет
железа о железо, взбугрена

трясина, по которой скачет нежить,
крошась в труху и рассыпаясь в прах,
сквозь сомкнутые веки утро брезжит,

глаза открыть мешает темный страх.


                        * * *

Полу-востоком пахнет полу-запад,
погрязший в полу-зле, полу-добре,
такой приятный, но противный запах

портяночно-парфюмного амбре,
и вкус такой же, тирамису-рыбный,
шампанское и квас в одном ведре,

восточный запад, навсегда обрыдлый,
и обрыдалый западный восток,
то сменовеховский, то изподглыбный,

полу-уныние, полу-восторг.


трибун

готовьтесь к бою патриоты со всех сторон враги народа
вперед отечества сыны на штурм чудовищной стены
великому народу слава он заслужил на счастье право
товарищи на штурм идя не обойдемся без вождя
сумею ваше оправдать я доверие сплотимся братья
вперед сограждане сперва стена потом уже права
кто не согласен тот изменник досрочно возведем застенок
мы новый мир быстрей построим без тех кто счастья не достоин
да здравствует народ простой с его святою правотой


фараон

лежит в гробу стеклянном фараон
обозреваемый толпою-дурой
людских он не дождется похорон,
но восковой останется фигурой
на веки вечные где тьмы и тьмы
желающих своими зреть глазами
вождя нетленного да скифы мы
с перекосившимися набекрень мозгами
 

                         * * *

Реальность понемногу исчезала,
причин и следствий истончалась связь,
концы переплетались и начала,

связь истончалась, путалась, рвалась,
но все же совершенно не исчезла,
отрывочностью звеньев назвалась,

порядок хаосу не антитеза,
одна из множества его личин,
нет выхода из сумрачного леса

среди обрывков следствий и причин.


Он бросил окурок на снег

Решил он, ступив за порог,
что всё начинается снова,
от губ отлетевший парок
отлился в морозное слово,

звучащее нотою ля,
для слуха соседа глухого,
и ветер, позёмкой пыля,
смахнул это звонкое слово,

так блямкнуло и унесло
порывом студёного ветра,
подумалось: время ушло,
вот так и дела человека,

в снегу остаются следы,
следы заметаются снегом,
и снег улетает, как дым,
сметённый метельным набегом,

бесспорно, наверное так,
какая глубока… споткнулся,
и сделал решительный шаг,
и облачком белым взругнулся,

и бросил взыскующий взгляд
прищурившись от недоверья,
какие-то тени летят
туда, где чернеют деревья,

а может быть, черти спьяна
волосья дерут друг у дружки,
братва, это что за страна,
да кто ж её выдумал, Пушкин?

так злится и воет метель
и носятся бесы галопом,
что хочется грубо отсель
грозить неразумным европам,

швыряется снегом зима
позёмкою крутит, и снова...
подумалось: вот кутерьма,
такое татарское слово,

а что оно значит, и что
имеет значенье на свете,
тем более в части шестой,
где крутит всё время и вертит,

где кружится, вьюжится дым
над всею великой замятней,
и хочется крикнуть: кильдым,
тем яростней, чем непонятней,

внезапно сомненье прошло,
и в гулкой башке прозвенело,
как будто ледышкой в стекло,
тогда дерзновенно и смело

он бросил окурок на снег
решительным жестом героя,
такой уж он был человек,
особенно зимней порою.
                                                                                    © В.Баширов

НАЧАЛО                                         НАЗАД                                      ВОЗВРАТ