«У старого неба оттенок печали.
                                                                                                  А где же то небо, что было вначале…?»

1.

        Высокий, почти отвесный, песчаный обрыв ржавой подковой охватывал правый берег неширокой речки, той, что зародившись в темных теснинах отрогов Хамар-Дабана, несла свои хрустально-чистые воды через весь поселок к главной бурятской реке Селенге. Кроны разлапистых сосен, что гнездились на макушке обрыва, зелеными облаками курчавились над розовым пламенем цветущего багульника. Майский воздух был наполнен сладковатым ароматом его лепестков и легкой смолистой горечью молодой хвои. Снизу, от воды, доносился запах клейких листьев вербы и краснотала. А по самому краю обрыва, на прогретой солнцем опушке, среди жухлой прошлогодней травы фиолетово маячила медуница да радовала глаз глянцево-желтыми некрупными цветами куриная слепота - курослеп…
         На левом пологом берегу буйно доцветала черемуха. В этом году проснулась она поздно и потом, словно спохватившись, выстрелив разом всей своей белой кипенью, будто снегом, затянула речной полуостров. Отцветшие лепестки ее легко поднимались майским ветром в воздух, делали прощальный круг над черемушником и, опадая на темные воды омута, долго кружились в водоворотах течения, пока полностью не пропадали в нем…
        За омутом, на ровной большой поляне, среди свежей, только-только вошедшей в рост зеленой травы темное пятно - старая зола, память о давних пионерских кострах. Чуть дальше, за поляной, в просветах клейкой, цвета изумруда, листвы берез проглядывают усадьбы частной застройки…
         Сколько помнит себя Иван Усольцев, столько и обрыв этот помнит, словно с обрыва этого жизнь его и начиналась, хотя родился он совсем в другом краю, далеко-далеко отсюда, где нет ни гор, ни рек, ни обрывов... И сосны эти помнит, и мелкий мышиный горошек, цветущий под ними, и черемушник у омута. И проказы детские, и свидания на том обрыве тоже помнит.
        Жизнь Ивана Степановича незаметно, но неумолимо на финишную прямую вышла, как-никак, седьмой десяток разменял, и память ночами, да зачастую и не ночами, все чаще стала приводить его на старый обрыв из детства. Вроде как звала попрощаться…
        Нынешним маем, отгуляв очередной свой день рождения, плюнув на беспросветное безденежье, переругавшись с женой, с ее вечными заботами о его здоровье, через тысячекилометровые расстояния отправился он в родной поселок…
         Который день ходил Иван Степанович по когда-то родным улицам, заглядывал во дворы и лица, но ничего и никого знакомого не встречал. Да, было дело, останавливали его пару раз какие-то старушки, здоровались, слезливо лезли обниматься, утверждая, что они его одноклассницы, правда, в младших классах, а он смотрел на них с удивлением и страхом, напрягал память, желая хоть что-то вспомнить - но нет, ни единой знакомой черточки и никаких в душе воспоминаний. Отшучивался, ссылался на старческий склероз, коим никогда не страдал, обещал заглянуть в гости и снова бродил по поселку пытаясь углядеть, ощутить хоть что-то родное…

2.

       Выходя из-за угла кинотеатра (ныне превращенного в убогий рынок), случайно столкнулся с пожилой супружеской парой. Да так сильно, что у женщины слетела сумка с плеча! Слетела и раскрылась. Ее крупнотелый спутник, багровея, заорал:
       - Ты что, пьянь подзаборная, берегов не видишь?! Давно не огребал, что ли?!
       - Извините, задумался. - Усольцеву не хотелось скандала, не за этим приехал, но мужик не унимался:
       - Развелось приблудных, по поселку не пройти!
       Усольцева задело не хамство мужика, задело слово приблудные - это он-то приблудный?!
       - Это мой поселок, - и, ощущая всей кожей недоверчиво-озлобленный взгляд крупнотелого, добавил - Вырос я здесь…
       Мужик медленно, с ног до головы, прошелся глазами по Усольцеву.
       - При Колчаке, что ли…?
       Иван Степанович вопрос оценил:
       - Чуть позже…
      Мужик было открыл рот, чтобы парировать, но тут его перебила спутница, до этого момента с тревогой крутившая и оглядывавшая пострадавшую сумочку:
       - Усольцев…?! Иван, что ли? Вот это номер! Сто лет тебя не видела! Что так смотришь, не помнишь меня? Что, совсем-совсем не помнишь? Ну, и память у вас, у мужиков!
      Иван Степанович, растерянно улыбаясь, отрицательно покачал головой - лицо этой женщины ему никого не напоминало. Ни единой черточкой. Очень уж много лет прошло…
       - Да, ладно! Не помнит он! А мне мой говорит, что я совсем не изменилась, - и женщина, смеясь, поддела локотком своего, слегка ошарашенного ее напором, мужа.
       - Эх, ты, Ваня! Ладно, не напрягайся - Людка я Тимофеева. С братом твоим младшим в одном классе училась. Мы в восьмом, ты в десятом. Ну, вспомнил? Ну, мы еще в комитете комсомола вместе были, а?
        Усольцев вспомнил - точно, Тимофеева, он ее еще тимофеевкой, травой такой, обзывал, за худосочность необыкновенную. Точно - Тимофеева. Смотри, как раздобрела - вот тебе и травинка…
       - Ну, вот! А говорил, не помнишь! Правда же, я ничуть не изменилась?
       Иван Степанович рассмеялся:
       - Правда…
      - Во-о-от! Значит, мой меня не обманывает! Да и попробовал бы только! - Тимофеева говорила не переставая.
       Теперь Усольцев ее окончательно вспомнил - всегда она болтушкой была, оттого, видимо, и заведовала в комитете комсомола идеологическим сектором, всем и всегда могла мозги запудрить.
        Вот и сейчас Людмила не унималась:
       - Откуда ты, Вань? Чего это ты в наших краях объявился? Надолго или навсегда? А помнишь Таню? Ну, Таню Моисееву…?
        Усольцев не совсем понимал, нужны ли Тимофеевой ответы на все ею заданные вопросы, но на последний вопрос ответил. Не мог не ответить.
       - Помню…
       - Она стихи писала. Хорошие. Красивые. О тебе. И нам читала. Любила она тебя…
       Усольцева покоробила бесцеремонность и нахрапистость Тимофеевой. Какое дело этой дебелой и практически незнакомой ему тетке до его давнишних отношений с Моисеевой? Напряженно и натужно ответил:
       - Знаю. Что любила - знаю. А что стихи писала - не знал, а уж, тем более, что вам читала…
       - Эх, мужики, знал - не знал!- и, словно обвиняя, Людка резюмировала, как гвоздь вбила:
       - Не хотел - вот и не знал!
       - А нужно было…?
       Тимофеева, скособочив губы и вогнав глаза к небу, пожала плечами:
       - Тебе виднее. Но Танька страда-а-а-ла …
       И тут же, без перехода:
       - Видел еще кого из знакомых-то, пообнимался…?
       - Да нет, кроме тебя - никого, - и, неосознанно желая уколоть, добавил - Не повезло…
       Но Тимофееву было не прошибить:
      - Не там ищешь! Точно тебе говорю - не там. Кто поумней-то, давно из поселка сбежал. Кто-то на дачах тихо пенсионерствует, ну а большинство за речку перекочевало - на кладбище. Твой-то год уж почти весь там. Сходи, сам увидишь… Особенно мужики, так те уж точно, почти все там. Не задерживается ваш брат на земле-то…
      Бесцеремонность Тимофеевой стала совсем непереносима, и Усольцев поспешил распрощаться. Людка, повлажнев глазами, мокрогубо ткнулась Ивану в щеку у уха и взяла с него слово, что завтра вечером он забежит к ним в гости…

3.

      - Дура, твоя Тимофеева! Как есть - дура! - Сергей Анатольевич, давнишний, еще дошкольный друг Ивана, у коего Усольцев стал по приезде на постой, раздраженно, еле сдерживая матерные междометия, жестикулируя руками, почти выкрикивал: - Как  это, все мужики на кладбище?! А я? А Серега Ермолов, Дьяков? А Лёха?! Мы, что ей - тоже померли?!Ду-у-ура!
       Бушевал Сергей Анатольевич недолго - так же, как быстро взорвался, так же быстро и остыл:
       - Людка дура, конечно, поганый у неё язычок-то, но в одном она права, сходить нам к мужикам на кладбище нужно - поздороваться. Я ведь тоже давно ни у них, ни у братьев на могилках не был. Да и ты с бабкой своей повидаешься, правильно помню, здесь, у нас, она похоронена...?
       - Здесь. Только, думаю, вряд ли я могилку-то ее найду. Сколько уж лет-то прошло. Там уж и креста-то, поди, не осталось...
       - Да-а, сейчас кладбище не в пример поселку - разрослось ого-го как! Если давно не был - заплутать запросто…
       Утром мужики поднялись рано. Пусть и суббота - а чего разлеживаться? Сергею Анатольевичу не на дежурство на автобазу, куда он день через три на сутки уходит, а у Усольцева вообще свободного времени вагон - еще належится. Так что поднялись раненько и через весь поселок пешком двинулись за реку.
        На кладбище, на удивление, было многолюдно и шумно. Слегка озадаченный Усольцев вопрошающе посмотрел на Сергея:
        - Что тут сегодня…?
       - С луны свалился, ково ли? Родительский день скоро, Троица не за горами. Вот народец и набежал могилки прибрать, оградки покрасить. А когда еще, как не в субботу? Не чужие же здесь лежат…
      Могилу Вовки Ларичева нашли быстро. Друг смотрел на них с памятника слегка припухшими глазами с фотографии, которую Усольцев хорошо помнил - десятый класс - выпускной…
        Видно, что за могилкой присматривают - в оградке чисто.
        Недалеко и могилка Олега - как были они с Вовкой близкими друзьями, так и по уходу рядом легли. Да практически и одновременно… Могилок Коли и Вани, добрых своих друзей, разбитных парней с двадцатого квартала, и могилку бабушки Усольцев так и не нашел, и Сергей не помог. Он и братьев-то еле разыскал - точно, что давно на кладбище не был…
       Пока Сергей прибирался на могилках братьев, Усольцев стоял, смотрел на фотографии друзей, но никак не мог окунуться в воспоминания - какая-то назойливая мысль все время перебивала, путала, рвала в клочья его размышления и уводила их куда-то в сторону.
       Непереносимо хотелось курить и, хотя курить Иван Степанович давно бросил, рука его машинально полезла в карман - за несуществующими сигаретами. Опомнившись, раздраженно в сердцах ругнувшись, Иван, наконец, отчетливо понял, что ему не давало покоя - возраст! Возраст ушедших друзей! Никто из них не перевалил за сорокалетний рубеж. Конечно, он знал, что ушли друзья молодыми, но всё же…
       Видимо, и вправду есть что-то необъяснимое и трагическое в этом чертовом кризисе среднего возраста.
       Иван Степанович присел на скамейку в оградке Олеговой могилы. Снял кепку и, склонив голову долу, окунулся в невеселые размышления…
        Вспомнил, что когда-то давно, еще в юности, он где-то вычитал, а может, и по телевизору услышал, что на заре человечества продолжительность жизни людей не превышала сорока лет. Вроде, как ученые достоверно это установили. Потом продолжительность жизни людей увеличивалась, увеличивалась... И дошла до того, что сейчас вон даже пенсию только в шестьдесят пять дают! Тем, кто доживет…
        Но генетическая память людей сохранила первоначальную дату ухода из жизни. И вот, как говорят, оттуда, из той дальней памяти, оставленной предками, и растут корни этого, мать его, кризиса.
        На рубеже сорока лет эта генетическая память начинает готовить людей к уходу из жизни.
       И мечутся люди, не понимая, что происходит! Подводят итоги прожитого и с ужасом понимают, что ничего стоящего в жизни не сделали, ничего не достигли, что позади только пустота, а все, что вокруг - блеф, мишура…
        И кто-то ломается! Не выдержав происходящего, уходит из жизни по-настоящему. Так и не поняв, что это была только репетиция ухода…
       Вот и друзья его, думалось Ивану, похоже, попали в такую мясорубку…
      - Ну, что, помянем? По маленькой…? - незаметно подошедший Сергей заставил Усольцева вздрогнуть.
      - Слышь, Анатолич, давай не здесь. Столько народу, ну их - тишины хочется. Пойдем на обрыв…

4.

       Еще по дороге Сергей отзвонился жене Валентине и та, быстренько собравшись, почти одновременно с мужиками поднялась на гору. Расположились на маленькой полянке у самого края обрыва.
       Пока Иван с Сергеем отдыхивались и с высоты обрыва созерцали свадебную красоту отцветающего черемушника, Валентина на расстеленном покрывале сноровисто раскладывала принесенную немудреную снедь, расставляла рюмки…
       Над головами друзей, спрятавшись в темно-зеленой хвое ближайших сосен, самозабвенно распевалась птица. Это самец таежной мухоловки объявлял, что гнездо он уже построил и зазывал на его приемку самочку. Пел он не переставая, да так чисто и мелодично, что Усольцев нисколько не сомневался - гнездо скоро будет занято и неброская влюбленная мухоловочка станет в нем высиживать с пяток зеленоватых с мелкими бурыми пятнышками яиц. Иван Степанович даже знал, вернее, помнил детской памятью, где находится это гнездо - ведь много лет подряд, в конце мая, школьником на этом самом обрыве, на одном и том же месте, во-о-он на той нижней ветке кряжистой сосны, он всегда находил это гнездо - маленький комочек, искусно замаскированный лишайником. Находил, но не трогал. Всегда наблюдал издали - как высиживает самочка яйца, как вылупляются птенцы, как они растут и становятся на крыло…
        Интересно, сколько же поколений птиц пело у этого гнезда свои прозрачные песни…? В прошлом. А сколько будет петь в будущем…? И будут ли? Есть ли у них это будущее? Или птицам без разницы и прошлое, и настоящее, и будущее, и даже то, что чем меньше остается времени для будущего, тем все больше разбухает от времени прошлое…? Или это удел только людей - все глубже и глубже уходить в прошлое и жить воспоминаниями…?
        Глядя на обрыв, на песок, на реку, Иван Степанович ловил себя на мысли, что сегодня на кладбище он так и не увидел и не ощутил своих друзей, ведь там были только оградки и памятники, а здесь, под этими соснами, здесь среди запахов талой сырой воды, здесь, на обрыве - вон же они все! Живые, веселые, шалопутные! Вон Олег - бесшабашный, верный слову и дружбе, раскачавшись на самодельном трамплине, широкой доске, вкопанной у воды в песок, взмывает к небу и оттуда ласточкой вонзается в черные воды омута; худенький до невозможности Иван после ледяного купания, как ящерица, зарывается в горячий песок. А вон и Володька, стройный, дочерна загорелый, бесконечными анекдотами веселит девчонок. Тут же и Таня Моисеева, влюбленная в него, в Усольцева, до беспамятства, украдкой бросает в его сторону печальные взгляды…
        Здесь они все и никуда они отсюда никогда не уйдут - да, их нет в сегодняшнем настоящем, но в том теплом солнечном прошлом они есть и всегда будут.
       Иван Степанович держал рюмку в руке, слушал, но совершенно не слышал, что говорит Сергей, тихонько, уголками губ, улыбался Валентине и думал о том, что наконец-то он собрал всех друзей вместе…
       Только теперь, стоя на краю обрыва, Усольцев понял, почему его так сюда тянуло, почему он так страстно хотел вернуться. Просто время пришло вернуться к самому себе. К себе тому, который сейчас там, внизу, со своими друзьями купается в ледяной речке и загорает на горячем песке. К себе тому, у которого все впереди, у которого еще мало прошлого и много-много неясного, но такого манящего будущего…
       И он вернулся - вернулся к себе…
       Вернулся, чтобы уже не расставаться.
                                                                                                                    © А.Растворцев

НАЧАЛО                                                                                               ВОЗВРАТ
                                Предыдущая публикация и об авторе -  №1 2019, №2 2018г., №10 2017г.