Школьный
двор очень большой. По краям его - забор. Вдоль улицы стоит наш
дом, перпендикулярно улице стоит здание школы, за школой -
огромный школьный сад. Напротив школы, через двор - группа
хозпостроек. Там есть конюшня, где живет школьная лошадь Машка,
есть хлев, где живут две школьные коровы и одна наша. Есть еще
здание с непонятным названием кубовая. Там греют воду, готовят
корм животным.
Заведует
этим хозяйством тихий и добрый дедушка Павел. Он очень старый, я
запомнил, что ему 81 год, так он мне сам говорил. Каждое утро он
приходил на работу, ухаживал за животными, чистил их, убирал
навоз, доил школьных коров, кормил-поил Машку. Закончив дела, он
обычно заходил в сарайчик с сеном и ложился немного отдохнуть.
Почти каждое утро я забегал к нему, крутился возле него, мы
разговаривали о разных важных делах, он мне даже про японскую
войну рассказывал. Потом я убегал, а он оставался при своих
пестунах, как он их почему-то называл. Я этого слова тогда не
понимал, но запомнил его именно от дедушки Павла.
Ближе к осени
я зашел как-то к нему в сенной сарайчик, но он спал... Через час
домой пришел папа и сказал маме непонятные слова: дедушка Павел
умер. Оказывается, он не спал. Он уже умер. Как обычно пришел на
работу, все сделал, всех накормил-обиходил, прилег не сенце
полежать и тихо ушел. Так я узнал, что люди умирают.
Жизнь ушла
Отец мой был заядлый охотник и великий любитель
и знаток охотничьих собак. В разные годы у нас жило пять-шесть,
а иногда и более этих красивых и умнющих животных. Водил он
только две породы: русская псовая гончая и русская псовая
борзая. Надо сказать, что и мать была в этом плане ему
соратница. Некоторые собаки, жившие у нас, считались лучшими
экземплярами породы в СССР. За щенками к нам ехали из Сибири,
Казахстана, Эстонии. Когда-нибудь я попробую их описать в
отдельном рассказе. Сейчас же речь пойдет обо мне и моем
отношении к охоте.
Отец не
только сам был страстным охотником, но и нас, сыновей, приучал к
этому делу, причем с самых ранних лет. Мне было всего шесть лет,
а я уже умел лихо снаряжать патроны, катать дробь, чистить
ружья. Старшие братья всегда с ним охотились.
Я рос помаленьку,
пришла и моя очередь приобщиться к этому таинству. Сначала
просто ходил с отцом, наблюдал за работой собак, когда собака
гнала зверя по следу, одновременно отец рассказывал мне о
тонкостях собачьего лая. К 9 годам, ко дню рождения, папа где-то
мне спроворил ружьецо. Небольшое, 36 калибра, но тем не менее,
это было настоящее ружье и стреляло оно настоящими патронами.
Было оно не новое, но еще в очень хорошем состоянии. Теперь это
был не только предмет моей заботы, но и предмет гордости перед
соседскими пацанами, которые не отрывали завистливых глаз от
моего ружья и просили дать им подержать его в руках.
Отныне и
я, уже наравне со старшими братьями, стал ходить с отцом как
заправский охотник, чувствуя себя с ними почти на равных.
Довольно быстро освоился, и у меня неплохо получалось стрелять
уток. Так шло до зимы. Однажды я пошел с отцом, как обычно, в
лес, но охотиться в этот раз мы должны были на зайца и лису.
Через какое-то время подала голос наша Динка, гончая,
выдающегося ума собака - предмет зависти и восхищения всех
охотников не только района, но и области, не побоюсь
преувеличения.
По характеру гона было понятно, что взяла она
след зайца. Мы распределились по позициям шагах в тридцати друг
от друга. Стоим, слушаем. Как ни пытается заяц крутить след и
делать скидки, по нарастанию слышимости голоса собаки было
понятно, что она уверенно выгоняет его на нас. Буквально через
десяток минут я увидел, как заяц выскочил из кустов и
остановился всего в нескольких шагах от меня, в очень удобной
позиции для выстрела. Не теряя времени, я вскинул ружье и
выстрелил, заяц подпрыгнул на месте, упал на бок, начал
брыкаться, в азарте я кинулся к нему и...вдруг увидел его глаза.
Они были очень большие, налиты слезами, которые скатывались на
снег и оставляли в нем дырочки. Затем
глаза начали тускнеть, тускнеть и из них стала уходить жизнь.
Еще чуток, и это были абсолютно мертвые стеклянные глаза. Я
молча смотрел на эту картину и мной овладевало чувство острой
вины и сострадания к этому несчастному зверьку, который лежал
теперь бездыханный у моих ног.
В это время ко мне подскочил
возбужденный отец, горячо начал меня поздравлять с первым
добытым настоящим зверем, но я в ответ молча протянул ему свою
одностволку и сказал: вот, возьми и девай ее, куда хочешь,
больше я никогда не буду стрелять по живому существу. Потом
повернулся и пошел в направлении села.
Было мне в ту пору ровно десять лет. Больше я
никогда не ходил на охоту, и ни разу не взял в руки ружья для
стрельбы по живой цели. До сегодняшнего дня.
Воспитание - сложная штука. Немало ученых, маститых и не
очень, сломало копий, устраивая жаркие дискуссии и полемики по
этой тематике. Написано великое множество солидных трактатов,
импозантных книг и брошюр более мелкого масштаба и калибра. Вид
они важный имеют, впечатляющий, а по сути, чушь там несусветная
написана, и до сих пор никто исчерпывающе точно не может дать ни
определения этой штуке, ни того, как ей пользоваться: во всех
трактатах, одна околонаучная вода, разбавленная такой же водой.
До сих пор этот процесс, несмотря на инструкции, указания, и
прочее, и прочее, идет в основном на наитии, на чутье
воспитателей, на их умении улавливать бесчисленные флуктуации в
настроениях и чаяниях воспитуемых. Порой многочисленные нотации,
примеры, убеждения и наставления не приносят такой пользы и
эффекта, как одно слово или действие, казалось бы, на воспитание
и не рассчитанные.
Расскажу об одном таком
случае, который оказал на меня совершенно потрясающее
воздействие, и который я отчетливо помню до сих пор. Случай-то,
сам себе, пустяковый, и о нем не стоило бы вспоминать, если бы
не один момент. Короче, дело было так. Пошли мы с мальчишками
нашего села гурьбой человек в семь-восемь в соседнее село на
разведку. Давно мы туда собирались, но все как-то не срасталось.
То одно мешало, то другое, и наша вылазка все откладывалась и
откладывалась. Наконец пошли. Дело было весной, после пасхи,
погода стояла уже почти совсем теплая. Мне в ту пору шел
шестнадцатый год. В эту зиму я как-то стремительно вытянулся, и
из пацана невеликого росточка вымахал в дылду под метр
восемьдесят. Остальные друзья были меньшего роста, но двое из
них тоже выглядели весьма солидно.
Дорога не бог весть какая
дальняя, километров пять или шесть. Быстро ее прошли, и вот
шагаем по улице того села. Естественно, всем своим видом
показываем, что мы - парни не лыком шитые, и все нам в мире по
плечу, а море по колено. Дошли до церкви, осмотрели ее, и
двинулись дальше, в сторону правления колхоза и магазина. Я
шагал впереди, пальто расстегнуто, чуб по ветру непокорный
развивается. В тот момент мной владело неведомое мне чувство
какого-то внутреннего подъема или азарта. Казалось, что я
способен весь мир перевернуть и поставить с ног на голову. По
дороге спустились в некую низинку, где почва была немного
болотистая и сельчане проложили через грязь дощатый тротуар.
Ширина его вполне позволяла легко разойтись двум пешеходам.
Гордо вышагивая, я ступил на этот тротуар и пошел впереди
группы, шагая практически по центру. С противоположного конца,
вижу, на тротуар вступил древнего вида дедушка, седой, высокий,
худой, сутулый. На нем была ватная фуфайка, холщовые портки,
сапоги и всесезонная шапка-ушанка. В таких шапках старики и в
нашем селе ходили и лето, и зиму.
Мы шли навстречу друг другу. У меня не было никакого
дурного намерения в отношении этого деда, но я, как тетерев на
токовище, у которого вскружилась от весны голова, совсем не
замечал, что мешаю деду спокойно пройти, что сместился к центру
и ширины по встречной половине ему было недостаточно. Я
продолжал быстро идти, дедок неспешно шагал, помогая себе
палкой-клюкой. Когда до него оставалось метра три, он вдруг
отступил в сторону, снял шапку, поклонился и сказал мне:
- Здравствуй, барин!
Я на мгновение потерял дар речи, почувствовал себя, как
ошпаренный, сразу как-то осекся, отступил в сторону, и только и
смог пролепетать:
- Здравствуй, дедушка.
Старик надел шапку и
спокойно пошел дальше. Мы все его пропустили, и дальше пошли
молча, не глядя друг на друга. Минуты через три, когда прошло
первое оцепенение, мы только и сказали: - вот это да-а-а-а!
Научил нас старик...научил на всю жизнь. Я не знаю, что
испытывали другие мои спутники, но во мне горело чувство
нестерпимого стыда за свое глупое поведение, за свое неумение
оказывать уважение другим людям, с которыми тебя сталкивает
жизнь. Дед был действительно очень старый, из середины
девятнадцатого века, не меньше, и его "Барин" просто ошпарило
меня, как кипятком. Я вдруг пронзительно понял, что вел себя
неподобающим образом, и что человек из прошлого века интуитивно
увидел во мне тех, кто когда-то стоял над ним. Для меня,
советского школьника, это было особенно стыдно. Ведь и родители,
и школа сотни и сотни раз говорили мне, как надо себя вести, как
надо проявлять уважение к людям, особенно старшим. Говорить-то
говорили, но ...чего-то в этих разговорах не хватало. Дедушка
же, сказав мне "Здравствуй, барин", на
всю жизнь научил меня не забывать об этих правилах.
Уверен, ни в одном из научных трактатов по воспитанию о
таких методах не написано. Однако действует этот метод, как
видите, безотказно. Всю жизнь помню этого деда, всю жизнь
благодарю его за науку. Я думаю, что вряд ли он знал о
воспитательном эффекте своих слов, просто в его поступке
выразилась глубинная культура народа, выпестованная
тысячелетиями обычаев и традиций. А культура воспитывает лучше
всего, если она подлинная... Я так думаю.
© Г.Разумов