Истории детства


                                                            Домик в аллейке


     Каждое событие, произошедшее с нами в детстве, откладывается в памяти, как в копилке, чтобы потом, через много лет ожить и заиграть особым светом и цветом, как  это делают драгоценные камни.
      Жаркий июльский полдень... Я бегу по нашей улице вдоль аллейки. За мной гонится Нинка Сучкова, в ее руках расплавленная смола и она целится в мои золотистые кудрявые волосы.
     Мне шесть лет, но я понимаю, что смолу не отмыть - волосы придется состричь и поэтому сердце мое бьется быстро и громко, а я  бегу от страха на предельной скорости. Но горячий расплавленный кусок смолы, метко брошенный Нинкой,  все же вцепился в мои волосы. 
      Дома -  мой громкий  плач, причитания и охи родителей, бабушки, тщетные попытки отмыть или  отлепить злосчастный  шмоток смолы, с наименьшим уроном для моей прически. Но все напрасно! Волосы пришлось состричь.
      Помню ощущение непоправимости, отчаяния...
     Нинка Сучкова жила с братом и родителями в небольшом домике, который стоял в Тукаевской аллейке на повороте на улицу Благоева. Ее отец числился сторожем и дворником  этой аллейки. Дети их слыли хулиганами, и мы редко с ними играли.
     Они жестоко нам мстили за свое унижение. Мы жили в обычном  уфимском дворе, а они в аллейке, как лебеди на пруду, у всех гуляющих на виду.
     И мстили за свою жизнь напоказ.

 
                                                               Мамины платья 

      Подружки мне говорили: «Твоя мама самая красивая!» И я пыталась взглянуть на нее  со стороны и видела: да, на самом деле, моя мама  самая нарядная и красивая.
      У нее было много  крепдешиновых и крепжоржетовых платьев, шуршащих, цветных. Было деловое шерстяное  в клетку, цвета кофе с молоком. И мое любимое  крепдешиновое бордовое, на плечиках, по тогдашней моде, с круглым вырезом под горло и с узорным  кофейного цвета орнаментом на кокетке.
      Еще у нее была  фетровая шляпка с откинутой на  небольшие загнутые поля  вуалью.
      У нее были удивительно синие глаза и длинные черные волосы.
      Отец написал ее портрет и он висит в моей комнате.
     Я помню молодость своей матери - она прошла на моих глазах, помню все ее платья, разговоры с отцом, как они собирались на работу по утрам под звуки гимна СССР, который звучал по радио ежедневно  ровно в восемь. 
     А иногда, я просыпалась чуть раньше, когда по радио передавали гимнастику, а  родители  завтракали и вполголоса обсуждали свои дела.
      Глядя на мою маму, никто бы и не подумал, что она пережила немецкую оккупацию, в подростковом возрасте работала на лесоповале, что ей приходилось пахать  колхозное поле.
      По праздникам у нас часто собирались гости. Нас, детей, сажали за отдельный стол в соседней маленькой комнате.
    Крутился патефон, звучали популярные мелодии того времени: «Рио-Рита», «Маленький цветок», вальс «Амурские волны»,  часто пел Леонид Утесов популярную в те годы песню: 
                                                          «Старушка не спеша 
                                                          дорожку перешла,
                                                          Ее остановил милиционер:
                                                          «Куда, вы, бабушка...»

     Мы, приоткрыв дверь, смотрели как взрослые танцуют и смеются.
     Родители и не подозревают, как чутко и внимательно следят за ними дети. Ведь отец и мать - главные люди в их жизни.

 
                                                     Любительская фотография

       Кроме рыбалки, у отца было еще одно увлечение - фотография.
      Фотокарточки он печатал по ночам при скудном освещении красного фонаря на кухне. Иногда мне разрешали присутствовать при этом таинстве и я, затаив дыхание, наблюдала как отец опускает в ванночку с проявителем белые  прямоугольники бумаги и на них вдруг начинают проступать очертания людей, домов, деревьев... Это  воспринималось, как  волшебство.
        А утром, когда я просыпалась, по всей квартире были натянуты веревки, на которых сушились фотокарточки, прихваченные бельевыми прищепками. И на столах тоже лежали  шуршащие ворохи фотоснимков. Едва открыв глаза, мы бежали к столу смотреть фотокарточки: разгребали их руками, выхватывали то одну, то другую... 
      Эти ворохи просохших  скорчившихся фотоснимков мне напоминали  ворохи опавших осенних листьев.  
     После отца осталось несколько больших картонных коробок со старыми  любительскими  снимками. Они пожелтели, выцвели -  на этих снимках история семьи, история двора, история города - на этих снимках  застыло время. Смотришь  и окунаешься в атмосферу прошлого века, в его быт, видишь деревья, которые давно спилили, дома, которых уже нет, детей, которые давно выросли.
      Жизнь не стоит на месте.

                                                                        Чердак

      Когда мне хотелось побыть одной, я забиралась на чердак.
     Там было темно. Лишь в кривые щели меж старых досок пробивались узенькие горячие полоски света и ровными линиями ложились на земляной пол, расчерчивая его по диагонали.
     В маленькое запыленное оконце свет с улицы почти не проникал. Но тянула свои ветки старая черемуха, и можно было прямо оттуда рвать темные спелые ягоды и есть.
      Там было душно от низкой прогретой беспощадным июльским солнцем крыши.
      Там было много пыли.
      И я чихала.
     Но там было тихо. И главное, никому не пришло бы в голову искать меня в этом месте.
     На чердак годами складывали старые ненужные вещи. Вещи, которые было жаль выбрасывать. И поэтому чердак смело можно было назвать музеем моей семьи.
       В углу на полках какого-то доисторического шкафа лежали старые книги, учебники и тетради всех поколений, начиная с предвоенных лет.
      Были там и мои первые школьные тетрадки со старательно выведенными перьевой ручкой кривоватыми палочками, крючочками, а затем и буквами. Мои первые учебники: «Букварь», «Родная речь», с картинками, которые я запомнила навсегда.
     И там, в этой свалке, я нашла книги по незнакомым мне предметам - логике, психологии. Эти школьные учебники принадлежали дяде Юре - тогда, в послевоенные годы, учились по другой программе.
      И томик Пушкина в бордовой тканевой обложке с замечательными иллюстрациями. Я запомнила одну из них: темноволосая девушка в белом платье стоит у высокого окна и с задумчивым видом что-то чертит на стекле. Эти две буквы, «Е» и «О», на запотевшем от домашнего тепла зимнем окне будоражили моё воображение. Я стала листать книгу, и мне захотелось узнать хоть что-то о жизни этой девушки, которой было так грустно в тот зимний вечер. И я нашла роман в стихах, который назывался «Евгений Онегин».
      Это была моя  первая, такая необычная, встреча с Пушкиным. Мне было лет десять-тринадцать. 
      Как туда попал этот томик? Наверное, его вынесли, нечаянно прихватив вместе со старыми, ненужными учебниками.
      Ведь дома у нас была хорошая библиотека, и там был другой Пушкин, парадный. Но к тому изданию у меня не было такого притяжения. С ним надо было аккуратно обращаться, бережно переворачивать страницы, не пачкать, не ронять.
      А этот был «свой», и я читала его взахлеб. Судя по дате издания, этот Пушкин тоже принадлежал дяде Юре. Как раз в тот год они должны были проходить его по школьной программе.
     Но дяди Юры давно нет. Он погиб молодым, ему не было и тридцати: перевернулся грузовик, когда их геологическая партия возвращалась с поля.
     Дядя Юра тоже вырос в этом доме. Он был младшим сводным братом моего отца.
     Отец рос с мачехой, Варварой Степановной, медсестрой, бывшей фронтовичкой. Она курила «Беломор» и была прямолинейна.
     Но прабабушка, бабуся, как мы, дети, ее называли, недолюбливала невестку. Она рассказывала, как Варвара Степановна в тяжелое послевоенное время пекла большие обсыпанные сладким сахаром плюшки и прятала их от бабушки в старый сундук. Угощала ими только свою многочисленную родню, часто гостившую в доме. А когда отец принес домой редкие в то время особого качества валенки, тоненькие и белые, очень нарядные, и подарил их матери, то Варвара Степановна изрезала эти валенки втихаря острой бритвой, чтобы они никому не достались.
     На работе ее ценили и уважали, она была хорошим специалистом и старалась всем помочь. Но с дедом они часто и бурно ссорились. И в конце концов развелись.
      Как-то, совсем недавно, мать сказала: она ему изменила, а он не сумел простить.
     Дед и Варвара Степановна развелись, но она оставила фамилию мужа и продолжала жить в нашей квартире, в маленькой боковой комнатушке с окном в сад. Помнится, в то время она все читала роман Дюма «Граф Монте-Кристо». И толстая книга с закладкой валялась то на ее кровати, то на столе.
      Она долго ждала, но дед к ней не вернулся.
      В Доме отдыха он познакомился с дородной простоватой женщиной намного моложе его. Она родила ему двоих детей. С военной службы он к тому времени ушел на пенсию, его назначили директором ремесленного училища. И при училище дали квартиру, большую и удобную. И он съехал от нас.
      …Все эти семейные истории невольно вспоминались на чердаке.
      Но больше всего мне нравилось просто смотреть в чердачное окошко.
     Из него была видна река Белая, густо зеленеющий лес на противоположном берегу и далекая туманно-голубая линия горизонта…
     Я помнила, как мы сажали картошку за рекой. Вехой были стоящие рядом три дерева. За этими деревьями было наше поле. Мы туда ездили с отцом на велосипеде, пересекая реку по плашкоутному мосту. Велосипед постоянно подпрыгивал, а мне казалось, что у меня от страха вот-вот выпрыгнет сердце. Ведь внизу, под этим хлипким мостом, плескалась глубокая река.
     Однажды нас застала гроза, и мы до нитки промокли. Но дожди раньше были совсем другими - теплыми, бурными, и вода на асфальте быстро испарялась.
     Все это мне вспоминалось, когда я смотрела в запыленное чердачное окошко на далекую туманную линию горизонта.
     В детстве я всегда думала: а что там дальше, за горизонтом?
     В ту пору я еще не знала, что дальше ничего особенного нет.
 

                                                               Розовая тетрадь