Поэт колючий, как крапива,
порой несущий сущий бред,
не пьющий ни вина, ни пива,
попутчик бедности и бед.

Он весь в развалах фолиантов
себя готовый разорить,
и россыпь слов, как бриллиантов,
всем людям жаждет раздарить.

В душе весна. Не плачет крыша,
зонт распластался пауком.
Из-под подполя смотрит крыса,
а он грозит ей кулаком...
 

                       * * *

Из городов, где довелось побыть:
Москвы, Ургенча, Питера и Риги,
из мест, что память не велит забыть,
я в дом тащил не золото, а книги.

Костенко, Чичибабин, Пастернак -
с тех пор родными сделались по духу, -
вселившись в неказѝстый мой барак,
усладой стали зрению и слуху.

О золотой запас минувших лет,
в тебе, возможно, маловато толку,
зато какой неугасимый свет
хранится на заветных книжных полках!..

                 Может...

Может, самому себе во благо
я в чужих стихах ходил по лезвию,
обожая "Доктора Живаго"
за беспрецедентную поэзия.

                  * * *

Литинститутов не кончал.
Обыкновенный самоучка, 
чей реквизит: бумага, ручка
и стол глубокий, как причал.
Возможно, от стихов нет толку,
а ты кропаешь втихомолку...

Письму концовок и начал 
тебя никто не обучал,
но только все же Кто там 
                         Свыше
тебя, безгласного, нашел,
продиктовал и в тень сошел?..
А ты лишь записал,
                 что слышал.

 
                      * * *

К знаменитым ходить не умею,
писем слать, мягко слаться, звонить.
Прожил жизнь, а никак не умнею -
не умею карьеру творить.
Спину гнуть, улыбаться учтиво,
ни с того, ни с сего лебезить,
а потом сочиненное чтиво
почитать иль послушать просить.
И живя, не спеша, как затворник,
позабывши подъем и отбой,
по ночам, будь четверг или вторник,
словно дворник, брести за судьбой.

 
                        * * *

Еще не вскрылись реки ото льда,
еще в берлогах веток дрыхнут почки, 
но, кажется, - февраль сошел с ума, 
напропалую мне диктуя строчки.

Лишившись пут, свободе был я рад,
принявши схиму, отдавался вере…
Зачем же вновь как добровольный раб 
прикован к поэтической галере?

А я ж зарекся: над листом корпеть, 
в отстойниках словарных ковыряться, 
став безголосым, разве мог я петь 
и лжи аплодисментов доверяться?

...Надеюсь, что пишу в последний раз, 
как редкий царь, короны отрекаюсь,
но вновь и вновь в фальшивой куче страз
брильянт свой горний отыскать пытаюсь.

 

                          * * *

Мне первую строку всегда диктует Бог.
Что первую? - на всё всегда Его веленье.
Без санкции небес я выдумать не мог 
ни слова, ни строфы, а чтоб - стихотворенье!

Случается - рука записывает бред,
и все слова мертвы, и образы все немы…
Он на ухо шепнет - ломается хребет
не только у строки, но даже у поэмы.

А то – вдруг – Голос мне. 
Он требует: «Вставай,
надрыхнешься еще под камнем на том свете,
бумагу и перо скорее доставай,
пиши, пока луна благословенно светит».

И следуешь за Ним, не дожидаясь крыл.
Спасибо, что дает уроки дилетантам.
Мне нечего скрывать - все карты я открыл.
А вам когда-нибудь Он диктовал диктанты?