* * *

  
                            * * *

В заздравьях гроз вино смурное вышло.
Даль на излете августа светла.
Так далеко и так просторно слышно...
Успение. Звонят колокола.

А церковка одна на всю округу.
Но бередит заутренним баском.
И стадо с колокольцами по лугу
уводится небесным пастухом.

Так всё должно пустеть пред холодами.
Ну что ж, ну что ж, не в том ли благодать -
скудеющими на порыв летами
со временем холодным совпадать?!

И смерть понять дано уже степенней,
когда остались Бог да чудеса,
и откровенней, и светлей Успенье
распахнуто, как двери в небеса.

Как в детский сон, что неземной почти,
как в избранное памяти о прошлом,
когда бы так в бессмертие уйти -
не целиком, а только всем хорошим!

У врат небесных стряхивая зло,
когда б вне зла остаться человеком,
когда б дышать и чувствовать могло
то, что земным довольствовалось веком!

Но только страшно эту благодать
как дар за непонятную заслугу,
весь этот рай как должное принять
и всё, как в жизни, промотать по кругу.    

                         * * *

Из сиротской, ставшей шаткой, выси,
ибо сам уже почти старик,
погружаюсь в старину я писем -
мать с отцом ведут там перекрик.
Что за гуд стоит? Какого ветра
дуновенье вам не превозмочь?
Время нас разбрасывает щедро,
каждому свою готовя ночь.
О, в каком неведенье прелестном
ваши бьются все еще сердца!
Милые, о вас мне все известно
до конца, до самого конца.
Вечности седые домочадцы,
уж случилось все в земной судьбе.
Мне ж вас не спросить, не докричаться,
где и как покой найду себе.

                       * * *

Я и дождь за окном - только двое -
обитатели хмурого дня.
Было небо вчера голубое,
и людская была беготня.

Как печально сегодня и просто!..
Будут капли весь день обдавать
мои стекла и плиты погоста,
где отец похоронен и мать.

И с погодным своим нездоровьем
завалюсь я при небе без звезд
на кровать, что стоит изголовьем -
я недавно открыл - на погост.

Сон живого и сон беспробудный,
распростершись, накроет одна,
вся из капель, стучащих по бубнам,
проливного дождя пелена.

                      * * *

В дни развенчаний, в дни разврата
над смертью близких неспроста,
дабы осталось что-то свято,
дается скорби высота.

Над всей недоданной любовью
такая музыка плывет,
как будто сам исходишь кровью.
И род скудеет, и народ!

Сквозь марш нестройный, слышно, кличет
уже небесная труба...
Прощай, недолгое величье
кровинки, Божьего раба!

И плач, и почести, и речи,
чего не слыхивал живой,
боготворят совсем не вечность,
а то, что звали суетой.

      Владимиру Высоцкому

Пил эпоху, горькую по замеси,
вольный дух московского двора,
на магнитной летописной записи
он запел вне выправок пера.

Хриплым эхом по российским рытвинам
ломкая дорожка поплыла,
где фонила правда неприкрытая
и невольно вслушаться звала.

Мальчики, сцепленьем клавиш клацая,
завертели эхо по стране.
Пахло перегретой изоляцией
и бедой, понятной не вполне.

Проступали щели умолчания,
что в державных стиснуты строках.
Ах ты, грусть, за вывескою "Чайная"
на спиртных российских кабаках!

О как дума на голос изводится,
всеблагих исходов не открыв,
а душа по-прежнему невольница,
где славянский выкован надрыв!

И всего-то ей, что предначертано, -
только рябь березовых столбцов,
на которых словно позачеркана
речь прямая братьев и отцов.

И чего не впишешь поразборчивей,
как Голгофу выпоешь свою
и глаза закроешь: "Разговорчики!
Что за разговорчики в строю?!"

     1985г.

                  * * *

Россия. Лживые порядки.
Но сердцу хочется, увы,
играть в какие-то там прятки
от слишком ясной головы.

Когда прилипшие к престолу
кривое явно говорят,
не их мутит и очи долу,
а я же опускаю взгляд.

Во лжи испачканное слово -
как грязь на целом языке.
Бывает стыдно за другого
стесненьем, что сродни тоске.

Ведь не дурак пустое мелет -
устройство душ взятό в расчет...
О, сколько их с участьем внемлет -
толпа, избранники, народ?!

                                             © В.Гарилин           

    
НАЧАЛО                                НАЗАД                              ВОЗВРАТ