Мишке мучительно хотелось есть. Последние два дня мама кормила его размоченными в воде крошками сухарей. Ей удалось вытряхнуть их из пустой торбы.
               Шестые сутки на объездном пути у маленького полустанка, затерянного в Сальских степях, стоял эшелон с беженцами. Сформированный, в основном, из открытых вагонов, состав перемежался редкими двухосными теплушками. Издалека, в жарком мареве, он казался караваном верблюдов, дремлющих на железнодорожных путях. На веревках, протянутых между вагонами, висели плохо выстиранные пелёнки, исподние рубахи и подштанники. Они едва шевелились от слабого ветра, словно белые флаги, выброшенные перед капитуляцией. У некоторых вагонов горели маленькие костры. В узких высоких вёдрах что-то варили счастливчики, у которых было ещё немного провизии. Они стояли у своих немудрёных очагов, завороженные тощим запахом еды, и не могли оторвать взгляд от булькающего варева. В руках люди держали тряпки, чтобы успеть подхватить горячие вёдра и вскочить на подножки уходящего поезда. Никто не знал, когда двинется эшелон: ни пассажиры, ни машинист паровоза, ни начальник поезда. Это могло случиться через минуту, через час, через неделю, или вообще не случиться. А мимо проносились составы с заводским оборудованием, санитарные поезда и воинские эшелоны.
               Мишка брёл вдоль вагонов и пытался не заглядывать в кипящие вёдра, но помимо его воли голова поворачивалась в ту сторону, ноздри втягивали запах еды, а в своём воображении видел себя с ложкой и даже ощущал вкус обжигающей похлёбки. Он думал о том, что в воинском эшелоне, который только что промчался мимо, уже, наверное, обед и красноармейцам наливают в железные котелки суп, а в крышки накладывают жирную лапшу. И ещё ему было жалко манную кашу, которую до войны он выплёскивал в сорное ведро, когда мама отворачивалась к окну. От этих мыслей рот наполнялся слюной, в животе урчало, булькало, и всё сильнее хотелось есть.
             Сегодня утром Мишкина мать опять ходила к начальнику поезда, чтобы задать всё тот же вопрос:
             - Когда мы, наконец, поедем?
            Положив локти на толстую доску поперёк двери персональной теплушки, покачивая головой, он ответил:
            - Не знаю, милая, не знаю.
            - У нас есть нечего, дети умирают!
            - Знаю, милая, знаю.
            - А фашисты далеко?
            - Не знаю, милая, не знаю.
            - Ведь если они придут, нас всех
перестреляют!
            - Знаю, милая, знаю.
            - Так что же нам делать?
            - Не знаю, милая, не знаю.

                                                                           * * *
            Человек в военной форме, с синим околышем на фуражке, топал ногами и кричал на начальника поезда, то и дело вытаскивая пистолет из рыжей кобуры:
           - Да я тебя упеку, упеку на всю жизнь! Нет!… Я тебя лучше кончу, некогда мне с тобой валандаться! - гремел военный.
           - Говори, кто здесь зачинщик? Кто бузит? Кому не терпится драпануть? Поезд долго стоит!? Кого мы вперёд пропустим: наших доблестных воинов или эту вонючую хеврю? Живучие они, ещё с девятьсот пятого живучие! Покажи, говорю! Небось, какой-то паршивый интеллигент в очках шибко умный! Говори кто, я его буду кончать или тебя, если не покажешь!?
           - Да не найду я его, товарищ уполномоченный, и не мужик это вовсе, а
бабы… дети голодные. А не приведи господь, фашист прорвётся, - бледнея, плачущим голосом лепетал начальник поезда.
          - Что, панику сеешь, пораженец!? - во всю глотку заорал чекист. - Кому продался, кому, кому, говори? - Особист выхватил пистолет из кобуры.
         Серый, как портянка, начальник поезда от страха упал на топчан. Под ним что-то звякнуло. Чекист умолк и прислушался. Он приставил ствол пистолета к груди дрожащего начальника поезда и завопил: - Что везёшь, гад? А ну покажь! Покажь, говорю!
          Прижав коленом насмерть испуганного человека, он вытащил из кармана обрывок верёвки. Трясущейся рукой начальник поезда достал из-под топчана стеклянную четверть, наполовину заполненную мутной жидкостью. Глаза особиста потеплели, от блаженной улыбки щеки пошли морщинами. Начальник поезда быстро уловил перемену в настроении особиста.
          - Горе-то какое свалилось на нашу Социалистическую Родину, - твёрдо сказал он, - но скоро мы погоним врага и добьём на его территории. Правда, товарищ уполномоченный?
           - Правда, правда! - сказал особист, не спуская глаз с четверти.
          - Вот за это нужно бы выпить, - предложил начальник поезда, - всё не решался вас угостить, - добавил он и поставил самогон на топчан. Особист вытащил из вещмешка буханку хлеба, две луковицы и большой кусок сала. Задвинув дверь теплушки, уселся на ящик и придвинул его поближе к бутыли. После второго стакана он разомлел.
          - Я тебе так скажу… кумекать нужно маленько. Говорят, что Гитлер пошёл на нас из-за комиссаров и евреев, но я не верю, и ты не верь. Если что, товарищ Сталин нам намёк-то и пошлет, понял? Он выпил ещё стакан. Лицо стало красным, слова застревали на языке, а голова клонилась к груди. Боднув головой, он промямлил:
         - Тикають все, а нам, чекистам, куда податься? По правую руку - фашист, - он неуверенно показал вправо, - а по левую… - особист задумался и, махнув рукой, добавил, - да где ж нас любять? Вот и казачки жратву к поезду не несуть. Заразу, говорят, боимся подхватить. Думаю, брешуть, стервы. Вот и крутись здесь с вами, разбирайся… Мне назначено за вами доглядать. А то как же, за вами не доглядай, так быстро скурвитесь. Он снова боднул воздух и мутными глазами уставился на начальника поезда.
         - Скурвишься же, вражина! - он стукнул кулаком по доскам, и его голова стала медленно клониться к топчану.
          - Обижаете, товарищ уполномоченный, - плачущим голосом сказал начальник поезда, и быстро выдернул стеклянную бутыль из-под слетевшей фуражки.
          - Знаю чё говорю, - пролепетал чекист, и головой ткнулся в доски. Уже лежащая голова сказала:
           - Мне «сам», - он с усилием показал пальцем в потолок, - сказал: «Не боись, Иван, мы всем нужны, так что ставь к стенке любого, по своим понятиям».

                                                                         * * *
           Мишка продолжал брести вдоль состава. У самой насыпи он увидел нескольких беженцев, стоящих у ямы. Слышался плач. Рядом лежал большой белый сверток. Хотя на долгом пути похороны случались часто, Мишка не мог к этому привыкнуть и смертельно боялся покойников. Быстро обогнув это место, он побежал не разбирая дороги, а перед его глазами маячил человек, завёрнутый в белую ткань. Мишка остановился лишь тогда, когда наткнулся на сидящего старика в чёрной одежде и маленькой шапочке на макушке. Скрюченные подагрой пальцы обхватили рукоятку палки, которая стояла между колен и служила подпоркой для потрепанной книги с закорючками вместо букв. Старик читал её шёпотом, слегка покачивая головой. Белая борода и очки делали его похожим на большую мудрую птицу, сидящую на ветке. Рядом молодуха ложкой кормила маленькую девочку в тёмных кудряшках.
            Мишка проглотил слюну и уставился на ротик ребёнка. Голодные спазмы разрывали его внутренности. Он знал, что заглядывать в рот плохо, но ноги приросли к земле, глаза расширились, а ладони судорожно сжимались, готовые вырвать ложку с едой.
            - Иди мальчик, иди, - сказала женщина.
            Мишка не мог двинуться с места.
           - Что тебе нужно, мальчик, иди себе, иди!? - продолжала она. Старик оторвался от книги и посмотрел на неё поверх очков:
           - Готыню 1, моим врагам! Она спрашивает, что ему нужно? Дитё хочет кушать, дай ему пару ложек.
           - Не дам, - заверещала молодуха, - у нас уже ничего нет, мы скоро все умрём с голоду, все!
          - Малхомовэс! 2 Я сказал, дай дитю пару ложек, оно еле дышит. Если мы все умрём, значит на то Его Господня воля, но зачем мальчику умирать первым? - проскрипела мудрая птица и уткнулась в толстую книгу. Старик не любил сноху и терпел её ради внучки.
          Женщина не могла ослушаться свёкра и нехотя протянула ложку с едой. Бережно, двумя руками, Мишка поднёс её к губам и маленькими глоточками быстро проглотил содержимое. Глаза его горели от счастья и благодарности. Молодуха протянула ещё одну. На этот раз он не удержался и проглотил всё сразу, вылизал ложку со всех сторон и хотел уходить.
           - Подожди! - вздохнула молодуха и протянула Мишке ещё одну ложку с едой. По её щекам катились слёзы.
            - А теперь иди, сынок, - печально сказала женщина и отвернулась.

-----------------------------------------
1  Готыню - (идиш) - Боже мой.
2  Малхомовэс - (идиш) - погибель.

                                                                         * * *
           Открытый вагон - это массивная платформа с невысокими бортами по краям. На таких обычно перевозили крупногабаритные или сыпучие грузы. Вдоль бортов на узлах и чемоданах сидели беженцы. Они нехотя переговаривались, вспоминая кулинарные рецепты, проклинали войну, Гитлера, жару и железнодорожное начальство. По ночам прислушивались к канонаде, смотрели на зарево в западной части неба и спорили: когда сюда придут фашисты.
            Мишкина мама стояла у борта вагона и смотрела на село, расположенное в трёх-четырёх километрах от полустанка. Едва различимые белые хаты утопали в зелени. Мишка забрался на платформу, обнял мать и тоже стал смотреть в ту сторону. Ему показалось, что сквозь знойную дымку он видит висящие на деревьях фрукты, слышит хруст разгрызаемых яблок, кудахтанье кур и чувствует запах бульона. От этих галлюцинаций ещё нестерпимей хотелось есть. Он заплакал так горько, как никогда не плакал за всю свою короткую жизнь.
          Мама присела, обняла его и тоже расплакалась. Целуя его щёки, сквозь слёзы, шептала:
           - Не плачь, сынок, не плачь, потерпи ещё немного. Поезд скоро тронется, и на большой станции мы найдём еду.
           Мишка перестал всхлипывать. Слёзы всё ещё капали на мамины руки, а в глазах продолжал гореть голодный огонь. Несколько мгновений мама всматривалась в них. Лицо её стало бледным. Она резко поднялась. Схватив сумку, крикнула:
            - Я должна его накормить, - спрыгнула с вагона и побежала в сторону деревни. Её фигура становилась всё меньше и меньше. А Мишка, захлёбываясь слезами, кричал:
            - Мамочка, я уже не хочу кушать. Вернись, мамочка. Я не буду просить есть. Я уже большой.
             Но мама не слышала его и вскоре скрылась в зелени палисадников.
           Через несколько минут паровоз дал гудок. Начальник поезда засвистел, паровоз ответил вторым гудком, и состав, лязгнув буферами, медленно двинулся на восток.
            Мишка истерически закричал и попытался спрыгнуть с вагона. Но его подхватили и втянули обратно. Эшелон набирал скорость….

                                                                                                       ©М.Эненштейн