Евгений Рейн

      Особенность, самостоятельность поэзии Александра Тимофеевского в его точке зрении. Она же породила и высокие качества его стиха, реалистического и чрезвычайно энергичного. Тимофеевский - поэт катастрофы, причем катастрофа эта, возникая вовне, достигает своего апогея в душе поэта. В ход идет все - и жуткий пейзаж московских новостроек, и бессмертная баллада Гете.
     Стих Тимофеевского груб и мускулист, именно так и можно достичь необходимой экспрессии. Сегодня, когда процветает поэтика и др., Тимофеевский стоит особняком, его трудно вставить в какую-либо школу или систему. Он остался верен тому первому импульсу, который вдохнула в него поэзия, если понимать ее как необходимый стимул расплаты за талант. Книга Тимофеевского - свидетельство пути, пройденного максималистом средства и максималистом переживания всего, что даруется человеку или отнимается у него.

                                                                                                                                Вл. Новиков

                                                                  ХХ + 1

                                                     Поэт

                                                     Александр Тимофеевский

                                                                  /в сокращении/

          Родился Александр Павлович Тимофеевский в 1933 году в Москве. Во время войны жил в блокадном Ленинграде, потом в эвакуации в Челябинске. В 1958 году закончил сценарный факультет ВГИКа. С начала пятидесятых годов сочинял стихи, некоторые из них были помещены в "самиздатском" машинописном журнале Александра Гинзбурга «Синтаксис». Первыми и очень внимательными читателями Тимофеевского оказались сотрудники компетентных органов. Особенное впечатление произвели на них стихи «На смерть А. Фадеева». Автору было обещано, что он никогда не будет опубликован в этой стране.
         Он был обречен на положение поэта, пишущего "в стол", но в то же время его миновала судьба «профессионального» стихотворца, то есть унылого поденщика, гонящего стандартные строки, каждая из которых заранее оценена государством в один рубль. Стихи Тимофеевского писались "по любви", а это редкое качество. На хлеб он зарабатывал как редактор и сценарист, главным образом в мультипликационном кино, поэзия же оставалась "для души". Дело тут не только в свободе от цензуры. Лирический герой Тимофеевского - внутренне свободный человек, знающий толк в дружбе и приятельстве, в бражничестве и гурманстве, в любовных отношениях - и серьезных и легкомысленных. Поэзия для него не работа, а раскованный образ жизни...
       Тимофеевский общался с Арсением Тарковским, с Марией Петровых (ее самую знаменитую строку он сделал темой стихотворного триптиха, включенного в эту книгу). Довелось ему встретиться и с живым Пастернаком, что не было редкостью для тогдашних молодых поэтов, однако отнюдь не каждый из них так достойно "отработал" историческое свидание, как Тимофеевский. Стихотворение «Телефонный разговор Пастернака со Сталиным» содержит самое глубокое, на мой взгляд, осмысление легендарного эпизода, столько раз обсосанного в устных и письменных диспутах. Тимофеевский увидел страшную, гулкую бездну, открывшуюся в разговоре поэта и тирана, и сумел эту бездну передать смысловыми и ритмическими средствами.
      Дорогу в печать Тимофеевскому открыла блаженной памяти перестройка. В 1992 году Гуманитарный фонд имени Пушкина выпустил малюсенькую книжечку «Зимующим птицам», а в 1998 году в издательстве «Книжный сад» вышел полноценный том «Песня скорбных душой». В том же году в журнале «Дружба народов» появился премированный впоследствии цикл «Письма в Париж о сущности любви» - веселый лирический документ, удивительно точно фиксирующий настроение творческого интеллигента в период "между путчами".
      Поэтика Тимофеевского зиждется на канонизации авангардного опыта русского стиха. Это рационализация иррационального, придание ясного смысла конструкциям и приемам изначально бессмысленным. Читатель легко заметит, что у Тимофеевского два поэтических бога - Пушкин и Хлебников. Схематизируя, можно сказать, что структурный идеал поэтического мира Тимофеевского - это "пушкинизированный Хлебников".
        Отсюда - сочетание парадоксальности со смысловой прозрачностью:

                                                      Как труден путь к вершинам мастерства,
                                                      А сделать надо, в сущности, так мало:
                                                      Облечь в воспоминания слова,
                                                      Которых прежде не существовало.

         На этом пути возможны и редкие по психологической точности наблюдения:

                                                       О, как мы к женщине глухи,
                                                       Ее себе считая ровней,
                                                       Мы посвящаем ей стихи,
                                                       Мы говорим: ты помнишь, помнишь?
                                                       Мы говорим ей: ты забыла
                                                       Тот пляж, тот сад и то авто.
                                                       А женщина не то любила
                                                       И помнила совсем не то.

         Возможны здесь и прорывы в философский космос:

                                                       Конечно, наш Господь безбожник,
                                                       Поскольку Бога нет над Ним.
                                                       Он беспощаден, как художник,
                                                       К произведениям своим.

       Лирические гиперболы Тимофеевского могут (и, пожалуй, иногда просто должны) вызывать несогласие. Помню, на одной дискуссии одна вполне уважаемая коллега начала спорить со строками из «Второго пришествия»:

                                                       Пора отбросить все идеи -
                                                       Их выдумали прохиндеи,
                                                       И никакая из идей
                                                       Жизнь не улучшила людей.

         Но строки-то не без лукавства, в них надо видеть не авторскую позицию в прямом выражении, а интеллектуальную провокацию. Задача автора - зажечь лампочку в нашем сознании, увести с привычной колеи. Цель обозначена чуть ниже:

                                                        И ум вчерашнего невежи,
                                                        Откинув взятое взаем,
                                                        На мир посмотрит глазом свежим,
                                                        Чтоб заглянуть за окоем.

          Настоящие поэты вступают в диалог со своими предшественниками не только тогда, когда они их цитируют, пародируют, травестируют. Они находятся в едином контексте поэзии всегда. Так возникают переклички на большом расстоянии, на длинной ритмической волне. Вот, к примеру, есть в поэзии двадцатого века одна звуковая частота, где неспешным трехстопным амфибрахием ведется нескончаемый разговор о том, как читается и понимается поэзия.  Открывает этот грустный дискурс Блок:

                                                         Печальная доля - так сложно,
                                                         Так трудно и празднично жить,
                                                         И стать достояньем доцента,
                                                         И критиков новых плодить...

                                                         Зарыться бы в свежем бурьяне,
                                                         Забыться бы сном навсегда!
                                                         Молчите, проклятые книги,
                                                         Я вас не писал никогда!

        Почти через полвека тему подхватывает Пастернак:

                                                         Кому быть живым и хвалимым,
                                                         Кто должен быть мертв и хулим, -
                                                         Известно у нас подхалимам
                                                         Влиятельным только одним.

         Чуть позже Ахматова предлагает свой поворот:

                                                         А каждый читатель как тайна,
                                                         Как в землю закопанный клад,
                                                         Пусть даже последний, случайный,
                                                         Всю жизнь промолчавший подряд.

        И вот что занятно: в одном из своих стихотворений, обобщая горький опыт поэта в совсем других культурно-политических условиях, Тимофеевский - по всей видимости, непреднамеренно, но вполне закономерно - попал на ту же ритмико-семантическую волну:

                                                         Он ищет читателя ищет
                                                         Сквозь толщу столетий, и вот -
                                                         Один сумасшедший - напишет,
                                                         Другой сумасшедший - прочтет.
                                                          . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
                                                          Ты скажешь: «Он нужен народу...»
                                                          Помилуй, какой там народ?
                                                          Всего одному лишь уроду
                                                          Он нужен, который прочтет.

       В чем-то конец века и его начало сошлись. И есть парадоксальная правда в том, что читатель - один. Это странное, почти призрачное существо, с которым поэту никогда от души не наговориться. Если на то пошло, то и поэтическую классику сегодня читает небольшой круг людей, которые, с точки зрения миллионов телезрителей и потребителей масскульта, выглядят едва ли не сумасшедшими. Посмотрите на тиражи медленно выходящих многотомных собраний сочинений Блока и Ахматовой: почти те же цифры, что у нынешних элитарных стихотворцев. И все-таки дело поэзии, как мне кажется, небезнадежно. Ряды "сумасшедших" до нуля не поредеют. Где-то поэзия всегда будет нужна, и в это вечное место опоздать невозможно. Дело стрелка - попасть в цель, в точку соединения своей мысли с душой идеально-сумасшедшего читателя. Александр Тимофеевский это сделать успел.

НАЧАЛО                                                                                                                                                                                           ВОЗВРАТ