Александр Тимофеевский: «К ЕВРЕЙСКИМ НАЦИОНАЛИСТИЧЕСКИМ
ОРГАНИЗАЦИЯМ НИКАКОГО ОТНОШЕНИЯ НЕ ИМЕЮ!»
. . .
- Учился я во ВГИКе -
на сценарном факультете. А
писал всю жизнь лирические стихи... - Поэтому-то и решили пойти в сценаристы? - Да нет, просто в тот год, когда я кончал школу - 1953-й
- в
Литературный институт не брали школьников. Нужен был стаж работы. - А вы хотели именно в Литературный? - Конечно. И все было хорошо, но прямо в последний момент вышло
постановление - не принимать школьников.
- Вот ведь оно как, а мы думали, что тогда
одно было горе - смерть
вождя... - Да, хороший был год. Короче, с горя я и пошел во ВГИК. А на следующий
год постановление отменили, но во второй раз поступать я не решился.
Пришлось заканчивать ВГИК. Потом у меня возникли разные неприятности с
советской властью - мои стихи попали в рукописный сборник "Синтаксис",
который делал Алик Гинзбург. А оттуда, естественно, в КГБ, где мне
ласково сказали, что моего имени и моих стихов народ никогда не узнает.
Со мной расторгли все договоры - на сценарии. И я ушел в подполье. - То есть - в детскую литературу? - Не совсем. Я ведь тогда - это был 60-й год
- работал на киностудии"Союзмультфильм". Редактором. Потом мне работать фактически запретили, и
мне пришлось идти администратором в кинотеатр "Баррикады". А до этого
были мультфильмы (в основном, конечно, песни к мультфильмам). «Петя и
волк», "Великая битва кита со слоном", "Маленький Мук", "Почтарская
сказка"... Порядка тридцати мультфильмов. Были и художественные фильмы,
скажем, "День рождения принцессы". Для него мы с Гришей Гладковым,
написали около пятнадцати песен. Так что детских песен было достаточно
много. - Ни для кого не секрет, что при
большевиках многие писатели шли в детскую литературу - из-за того, что больше их никуда не пускали. С
вами, судя по всему, была та же история. Для детской литературы это
хорошо, но хорошо ли писателям? Вас не удручала данная ситуация? - Удручала, конечно. Но помимо того, что кроме детской никуда больше не
пускали, было еще одно обстоятельство. Когда пишешь для детей - нет
необходимости кривить душой, поступаться своей совестью. И еще. В
мультипликации всегда работали удивительные люди. Я и сейчас их очень
люблю - они ведь всю жизнь продолжают играть в куклы. - Юрий Кувалдин, директор издательства "Книжный сад", выпустившего вашу
книжку, сказал, что вы и не хотели печататься. Что у вас характер такой. - Я-то хотел, просто не печатали. Мне о том, что никогда я не буду
напечатан, сказал сам Семен Цвигун. - Вы что же, не в журналы стихи несли,
а прямо на Лубянку? - Нет, на Лубянку их несли другие. Цвигун был председателем КГБ
Таджикистана - как раз тогда, когда я работал на "Таджикфильме". А
началось все в Москве. Я был там в командировке - нас вызвала к себе Фурцева, тогдашний министр культуры. Я гордился, что вижу саму Фурцеву,
а она кричала на нашего режиссера: "А фильмы кто за вас снимать будет?
Пушкин, что ли? Слава богу, он умер". Потом я вышел покурить. Подходит
какой-то человечек: "Кто тут Тимофеевский?" Я говорю: "Я
- Тимофеевский".
Он мне: "Вас вызывают в Госкомитет". Ну, думаю, повезло
- в Госкино
зовут. Оказалось, Комитет Госбезопасности. Так что прямо от Фурцевой
пришлось идти в Большой дом, на Лубянку. - Что от вас хотели-то, о чем
спрашивали? - Спрашивали о друзьях, естественно. Допрос, кстати, длился восемь
часов. Речь как раз шла о "Синтаксисе". В частности, меня спросили
-
знаком ли мне Сапгир? Я немедленно отвечаю: "К еврейским
националистическим организациям никакого отношения не имею". Я не знал
тогда Сапгира и решил, что это аббревиатура.
- Как вам нравится современная
литературная ситуация? - Более всего пугает пошлость. Ее сейчас слишком много. Художник, мне
кажется, должен любить то, что делает. Он должен быть переполнен
творческой любовью, творческой страстью. А пошлость - противоположна
любви, она мимикрирует, изображает из себя любовь, но совершенно
противоположна ей. Пошлость ведь не там, где, скажем, ненормативная
лексика, а там, где эта лексика не предопределена горением сердца,
любовью, страстью. - Какая цензура хуже - красная или желтая? - При красных вообще ничего было нельзя. Сейчас меня, скажем, печатают
-
толстые журналы, но кто их читает? Раньше не печатали, а сейчас - не
читают. Я дарил свою книжку разным людям, потом спрашивал у них: "Ну
как?" И все в один голос: "Замечательная книга! Один сумасшедший
напишет, другой сумасшедший прочтет". Чем же, думаю, им всем так
понравилось это стихотворение? А потом понял: оно на первой странице.
Так вот моя мечта - чтобы кто-нибудь заглянул и на вторую страницу. - А сами читали в последнее время
что-нибудь интересное? - Конечно. Есть очень хорошие книги: "Кысь" Татьяны Толстой, "Взятие
Измаила" Михаила Шишкина. Так что литература жива. Она существует и, как
говорил Евтушенко, ходит и держит яблоко в руке. К тому же, появляются и
новые формы - тот же Интернет... - Насчет Интернета. Он не опасен для книг, для литературы? Ведь в
Интернете столько графомании, да и вообще не страшно за галактику
Гутенберга? - Я, конечно, консерватор. Но думаю, что как раз подобные мне
консерваторы во времена Гутенберга и говорили: "Кошмар какой! Что нам
предлагают? Когда книга переписана рукой человека - в ней есть душа. А
это что такое? Штамповка. Оттиск. Чудовищно!" Но ничего. Человечество
осталось живо, здорово и привыкло к печатной книге.
Беседовали Татьяна Воронина и Евгений Лесин
14.11.2001
писатель.ru
