|
Под
тонкой кожей Моей бабушке, Нине Степановне Корнеевой (Давыдовой), моему деду, Корнееву Сергею Никитовичу, пропавшему без вести в Смоленском котле осенью 1941 года, моему дяде, Корнееву Ивану Сергеевичу, погибшему в период прохождения срочной службы в Кремлевских войсках (личная охрана Берии), всем моим знакомым и незнакомым, отдавшим свои жизни в многочисленных войнах, посвящается. Миллионы убитых задешево Протоптали тропу в пустоте. Осип Мандельштам 1 предзимний день на ласки падок, истает нежным мотыльком, меж лепестков твоих лопаток болезненным замрет цветком, надломленные руки тянут ввысь одинокие кусты среди заснеженной поляны, как будто выбелил холсты тягучий ветер для портретов надгробных умерших персон, так снег в ручьях хоронят летом и нет прекрасней похорон, сейчас же солнце проникает сквозь толстый занавес кулис едва, и комната больная в себе не жалует актрис, уныла, вздохи в полумраке, невольно вздрагивает свет, хрипит в видавшем виды фраке мой допотопный табурет, зевают сонные стаканы, тарелки ленно дребезжат, барбос и коврик домотканый самозабвенно возлежат на плахах, крашенных когда-то, и нервный тик у фонаря... по серебру, раскинув злато, ступает ранняя заря, простоволосая, спросонья всё натыкаясь на углы, и вот уже с песком и солью прут катафалки во дворы, дома разбуженные нервно в ладоши хлопают дверьми, и покидают постепенно дома и улицы огни, сны, проводив до остановки своих извечных визави, неспешно меряют обновки в трехстах парсеках от земли, какая б ни была погода - а всё одно - всё - суета - от утреннего бутерброда и до последнего кнута, и руки мерзнут без перчаток, морозный воздух неохоч до элегантности наряда, лютует без присмотра ночь, но как-то выживают птицы без денег, без домов, машин, и собирают по крупицам тепло, не брошенное им, нахохлятся, сидят в раздумье - чего-то знают и не ждут от нас, чужих и полоумных, им не обещанный приют 2 под тонкой кожей осени рассвет пульсирует прожилкой на запястье, ветра орут, срываясь на фальцет, до хруста выворачивают пасти, темно, промозгло, ветрено - внутри, тоскливо и не прибрано - снаружи, и никуда не хочется идти, ничто неважно и никто не нужен, заученность движений от и до - последствие пожизненных привычек, обшарпанный холодный коридор однообразен и философичен, патрона пустота под потолком свела на нет необходимость шторы, когда ты можешь говорить с котом, к чему вести с другими разговоры, когда ты можешь жить под колпаком стеклянным в ограниченном пространстве, так важно ль беспокоится о том, кто за стеклом измазан был на царство, маниакальный и враждебный страх - у времени кататься на закорках - в пробабкиных пылится сундуках, пока не извлекается ребенком опасливо, и взвесив втихаря все за и против непосильной ноши, из ветхого опального старья он примеряет смертные одежи, несоразмерно груб суконный крой, но вечность не нуждается в примерке, и куклы, увлеченные игрой, перевели до нужной метки стрелки, часы на башне сосчитают всех, ослепит медью духовой оркестр, на перекрестке четырех потех живых и мертвых наспех перекрестят, потом по опустевшим площадям, по улицам центральным и проспектам, согласно спискам и очередям, пойдут "дворяне" и "интеллигенты" (сословия превысшего сего) с заплечными горбами и со взглядом, процеженным до отрешенного чрез копоть обреченного парада, январский снег смолчит под каблуком до скрежета зубовного асфальта, и тишина зависнет пауком над заспанным мирком районов спальных, там в детских озоруют сквозняки, играют в жмурки бывшие соседи, бодягой растирают синяки на постоянно падающем небе 3 неспешно и неотвратимо к нам прикасается зима, морозы набирают силу, забиты снегом закрома лесов и пашен, треск древесный трезвонит гулко - во всю прыть. косую сажень деревенской спины сутулой не прикрыть косоворотками - в прорехи всё выпирает худоба и ребра, словно века вехи, и чернь надсадного горба. а на тропинках меж сугробов - смертельных тыловых траншей, немым последствием оброков - след босоногих малышей. в избе натоплено и тихо, разменно ходики стучат, суровой ниткою портниха колдует, трепетно свеча тьму отгоняет, стынут окна, в трубе беснуются ветра, у печки сохнут одиноко пимы, на утро детвора без спора, чинно, без обмана привычно соблюдет черед. и первым - в валенках пойдет, в снегах прокладывая ход для босоногих мальчуганов. 4 метели нас не целовали, январь - задумчив и лучист, и в минус три на сеновале под гнусный писк чердачных крыс, в тулуп закутавшись овчинный, пропахший горьким табаком, всё хлопотали беспричинно воспоминания о том, кого на старых бледных фото не сохранилась даже тень, на краешке, в пол-оборота, нескладных нищих деревень - неуловимое движенье, улыбки грустный ветерок, осенний лист в лесу весеннем - безличие казенных строк хрустит предательски и громко сучком засохшим под ногой, и за воронкою воронка молчит и врет наперебой, молчат свидетели немые, язык иных - чужая речь, молчат угодники святые, ворчит и осуждает печь большая русская, в полхаты, с подсолнухами на горбу, притихли крынки и ухваты, и троеперстие ко лбу в испуге тянется, как будто оно сумеет защитить, но утро кажется не утром, и нечем голову покрыть, а взгляд всё ищет виноватых, всё сквозь толпу ушедших вон сбегает за пределы хаты, а в хате остается стон, и не заплакать, не завыть ей - какой там стыд - куда с добром, когда бы были дети сыты, а остальное всё - потом, а остальное - это в прошлом, в густых чернявых волосах постыло выспалась пороша, и горький лед застыл в глазах. но если б знала ты - что будет через каких-то десять лет - не поседели б твои кудри, в овчинку б не свернулся свет, то горе - вовсе и не горе, та боль - не высшая волна, пасть неизвестным в чьем-то поле - на то она и есть - война, но в мирный день совсем иначе - подлей, безжалостней вдвойне за хрен собачий гибнет мальчик в счастливой правильной стране * * *
©
Н.Корнеева |