* * *
Земля - это белая точка
и - вдруг - наплывающий шар,
на клеть голубого листочка
упавший, ушедший пожар.
И снова - сиянье, горенье
над пропастью светлых скорбей,
где Землю, как словотворенье,
покатит поэт-скарабей.
* * *
Найти строкой еще немного
пока неведомых имен,
где данным от рожденья слогом
навечно был ты заклеймен,
где в страшной замкнутости круга,
растянутые, как вода,
слова влюбляются друг в друга
и расстаются навсегда.
* * *
С небосвода конопатого,
как с кленового листа,
сорвалась - и снова падает
сумасшедшая звезда.
Облака ее коверкают,
выплавляя света сок,
и летит она калекою -
всё стихами об висок.
* * *
От тоски да от совести
Только в винном чаду
Я в хмельной невесомости
Вновь по краю пройду.
Может, скоро и сгину там,
В раскаленной строке,
Оставляя покинутым
Этот дом налегке.
Я же вам не Цветаева -
Мне не светит черед.
На портвейнах настаивал
Стихотворный отчет…
* * *
До обугленного края
пляшет ручка вширь и вдоль -
прозе я не доверяю,
лишь в стихах правдива боль.
Лепет, шелест, шорох, шепот,
звезд безумных голоса -
есть мой самый верный опыт
глянуть истине в глаза.
Из цикла «Нарния»
4
Восемь дней тосковала пшеница
по убившим ее тракторам,
ей бы, дуре, надежды лишиться,
избежав прорастающих ран.
Но кусал я счастливую булку,
золотистым рассветом облит,
утешая себя, что как будто
ничего, ничего не болит.
5
У меня за пазухой три смерти,
выбирай, какая по душе:
от тоски, что мыслями завертит,
от беды, от рая в шалаше.
А еще четвертую, иную -
эти три вобравшую в себя,
только для поэта сохраню я,
так его терзая и любя…
6
Под сенью скользких грозных крыш
струится на работу челядь,
и снег становится так рыж,
когда сосулька входит в череп.
И ты войдешь в меня, весна,
грудь распоров лучом участья,
и я воспряну ото сна
и кровью напишу о счастье!
7
Мне впервые не нужно,
чтоб стихи меня в кровь измотали.
Так прощай же, оружье,
9 грамм голубого металла.
Признаю пораженье,
уходя молчаливой тропою,
только тихое жженье -
это праздник, который с тобою…
8
Чьей-то древнею рукой
ковш на небе вышит
и закинут далеко -
черпать души с крыши.
Спи, мой маленький, а то
выйдешь спозаранку -
обнаружишь на виске
маленькую ранку.
что ты, Господи, ищешь? Летом полночь совсем не видна - бродит полуживая, осушая поэта до дна и бутыль разбивая.
* * *
Казанскому поэту Юрию Макарову
Из кореньев слов душистых
предложу настой.
Гость случайный, не ершись ты,
что настой простой.
Не отцеживай травинки,
пей стихи сполна,
их нельзя до половинки -
залпом и до дна!
* * *
Гале
Так устану - что ты к устам
поднесешь мне однажды зеркальце
и проржавленный пьедестал
за кумиром на небо сверзится.
Посади меня в чернозем -
лучше так, чем терпеть и мучиться:
отрыдаться разок за всё,
дорогая моя попутчица.
На плечо да на хрупкий стан
возьмешь ведь всю силу храма ты,
виноватится ангел сам -
нет поэту охранной грамоты.
Облака керосином жгут,
полыхает бумага писчая -
как же сильно меня там ждут,
что ожогами лишь я жив еще.
* * *
Черная речка, древо познанья зла,
но озаренье дарит глазам гроза,
вымочив ветви в ярких своих лучах,
высушив корни, чтобы огонь не чах.
Так и душа черною нам дана,
чтобы любовь черпала тьму до дна.
В рыжем пространстве выесть немного ржи -
слава работе - просто на свете жить!
Вот тебе сердце, вот тебе голова,
эй, человеце, правда всегда права.
Светится разум, бьется под грудью стих -
дуй на глаза, иней растаял в них.
Видишь ли землю, видишь ли небеса?
Это работа - видеть в свои глаза.
В сотни костров, в тысячи жгучих свеч
светятся руны, речь продолжает течь.
Окно Шагаю ночью каждой уже давным-давно и, может быть, однажды найду твое окно... Окно - милосердное эхо погасших квадратных небес, для беглой свободы прореха во мрачной квартире словес, колючая прорубь в иное, что острою рябью стекла мое любопытство льняное вспороть до затылка могла. Окно - путеводная нитка, ведущая в пропасть ушкá - как первая к смерти попытка последнего в жизни прыжка, и млечная оторопь света, и ночь задушевной брехни, в губительный мир без ответа раскрытые настежь стихи.
Ушкуйники
Окаменевшее слово бьет в затылок:
первобытно-общинное, старо-берестяное -
под новгородской стеною
найдено новое слово,
наползающее, вместе с колесной лирой,
тысячелетним скандинавским скрипом
по бесконечным струнам, медовым липам -
древнерусским ругательством неизвестным.
Все мы ушкуйники, все мы воруем правду -
русскую правду - вот она, как живая:
свиток соломенный, истина дрожжевая,
памятник, вира на откуп богу.
Падшие буквы лучших наших сынов
волжской слезой проступают по Белогорью,
так комар наливается кровью
никогда не законченных снов…
* * *
Какие-то обрывки музыки
жужжали в умной голове,
и то широкие, то узкие
слова толпились на столе.
И всё вот это извлеченное,
чем только жив я быть умел -
и белый шум, и буквы черные -
слилось в бушующий пробел.
Увы, за божие мычание
я принял дребезжащий хлам.
Теперь терплю свое молчание
и радуюсь чужим стихам.
* * *
В новое переселяясь тело -
чувствовать озноб, неправоту.
Позабыть бы. Забываешь смело
то, что будет так невмоготу.
Радуешься солнцу, но не знаешь,
что это такое, какова
близится расплата за уменье
языком нащупывать слова.
Смотришь-смотришь ясными глазами
на рожденный в первом крике мир.
Вот и всё. Мне всё про всё сказали.
Обними и на руки возьми.
* * *
…и у нас в России рождался бог -
то ли был с Толстым, то ли с Достоевским,
но всегда в такие подтексты влек,
что нам в эти бездны и падать не с кем.
Он такую трудную правду нес
и такие истины словом плавил,
что распял себя, и себя вознес,
и был принят нами как новый Авель.
Вот невинной крови забрезжит свет,
полоснет по сердцу строкою рваной,
и вот эта кровь, что на всё ответ -
навсегда излечит людские раны.
Вновь придет творец, и его свеча
озарит поэтовых домочадцев.
Ах, какое счастье: молчать, молчать -
и до бога нового домолчаться.
* * *
Остаток жизни я просплю,
платя уставшей головой
за бесконечный вскрик лица -
столкнувшись с Богом на углу,
увижу маму вновь живой
и не найду отца.
Мне больше нечего сказать -
ведь как бумагу ни марай
и как стихами ни моли,
а если есть на свете ад
и если есть на свете рай -
то это сны мои.
Дар небесный
Умерший человек становится звездой на небе.
Поэтому Вселенная и расширяется…
Из разговора в автобусе
Папа, папа, - что ж ты снишься?
Я тебя почти не знал,
помню лишь, как ты синицей
в мерзлом марте умирал.
Мама, мама, - что ты плачешь?
Ты ведь тоже умерла.
Не ходила больше замуж,
всё сыночка берегла.
Вырос я большой, здоровый,
но не смог тебе помочь -
ты опять врачом на «Скорой»
за звездой уходишь в ночь.
Этим звездам очень тесно
каждой ночью надо мной.
Мамы с папой дар небесный -
не вмещает сын земной.
* * * В кашемировом небе на вырост облака на резинке ношу и весны неслучайную сырость по щекам иногда развожу. Чтобы в детстве, костром обожженном, вдруг запахнув ночною росой, проглянуло бы под капюшоном удивленье озона грозой. И на Млечном Пути без ошибки мама с папой увидеть смогли голубые, как вечность, прожилки зарифмованной сыном Земли. © Э.Учаров Предыдущие публикации и об авторе - в РГ №10 2020, №1 2018,№8 2017, №2 2015, №10, №1 2013, №12 2011г. |