КОПЕЕЧКА

    Я стояла на рынке в небольшой очереди за конфетами, и вдруг кто-то ласково дёрнул меня за рукав шубы. Оборачиваюсь: маленькая нищая старушка - просительное личико, сморщенная ладошка. Вовсе не из тех побирушек, что копят внучка́м на машину: лицо у бабули несчастное, крошечное, подбородок дрожит. "Ах, бабушка, скоро уже моя очередь, подождите немножко!" Полезла в карман, а там только одна копеечка. Остальные деньги в кошельке. Я положила бабушке в ладонь одну копеечку.
   Я купила себе разных-разных конфет. Смотрю по сторонам - а где же бабулька? Как сквозь землю провалилась, нигде нет. Я прошлась по рынку - нету! Даже у продавца одного спросила: не видели, мол, бабулечку в двух старых серых шальках - на плечах и на голове? Продавец чуть не подавился печеньем, которое жевал, и воробьёв от гречки в большом мешке отгонять перестал - зачем тебе эта бабка понадобилась?
   Искала минут пятнадцать - нет бабушки. Что же она, бедная, купит на мою копеечку? Я шла мимо лотков, прилавков, павильонов и ощущала себя старушкой в двух шальках и с одной копеечкой в ладошке. Люди добрые, какая же я была маленькая и жалкая с этой монеткой!
   Вдруг смотрю - моя старушка! Я скорей в сумку, вынула горсть шоколадных конфет, тычу их ей в руки. Достала кошелёк, даю ей сотенку. Она улыбнулась и говорит:
   - Доча, не надо мне ни конфет, ни денег. Я твоя Совесть. Хорошо, что ты меня нашла. Без совести людям жить ой как трудно, хоть и кажется, что легко.
 

                                                                          ФРИЦ

                                                                                               Светлой памяти Виктора Астафьева

    Военная проза Виктора Астафьева богата живостью тонов, простой диалектикой. Есть "наши" и "немцы", но в кричащей, критической ситуации сгущается человеческое: все равны. Русский старший сержант угощает цигаркой тяжело раненного в обе руки немца, при этом ещё и жалея его: "Как теперь работать-то будешь, голова? <…> Кто тебя кормить-то будет, и семью твою? Хюрер? Хюреры, они накормят…". Советский военный врач без разбора обслуживает и русских, и немцев: "и раненые, хоть наши, хоть чужие, понимали его, слушались с полуслова, как в парикмахерской, замирали, сносили боль, закусывая губы". И особенно саднящим, ранящим пятном выделяется эпизод о пожилом немце с перебитыми ногами, замерзающем в снегу на вчерашней передовой, теперь в советском тылу, положенный в основу моего рассказа "Фриц" с намеренным сохранением астафьевских мотивов.
                                                                                                                               Елена Зейферт

    Уже почти сутки он сидел в овраге, сначала с ногами, засыпанными снегом, затем откопанный двумя русскими, старшиной и лейтенантом, шедшими мимо. В глазах юного лейтенанта немец почуял боль и уцепился за неё всеми остатками тела и выросшей до неба душой:
    - Kamerad! Hilfe! Retten Sie mir bitte!*
    Голос немца был надтреснутым, едва слышным. Лейтенант засуетился, но, собрав силы, отвернулся и пошёл прочь, увлекая за собой равнодушного старшину. Немец потянулся было за ними живым наполовину телом, но упёрся  взглядом  в их спины.
    Опустившись в свою лунку, он притих и ушёл вглубь себя. Из материальных ценностей, за которые можно было купить себе жизнь, у него были лишь наручные часы. Он держал их на рукавице: я вам часы, вы мне жизнь. По брезгливому взгляду старшины, брошенному на часы, немец понял, что дело дрянь: либо часы плохонькие, дешёвые, жизни его не стоят, либо - как сложно постичь их, русских! - они бы спасли его жизнь просто так, ни за что, но он безнадёжно ранен. Немец заплакал.
    Перед его лицом сквозь обильные слёзы иногда мелькала рукавица с часами. Он опять приутих, снял вторую рукавицу, погладил освободившимися пальцами циферблат. Как от холода, дрожала секундная стрелка. Мерно и точно часовой механизм отстукивал жизненный срок. Его жизненный срок. Но часы внушали не страх, а надежду.
   Сыпал новый снег, и окоченевшее лицо немца медленно превращало его в воду, вода замерзала и снова таяла. Он уснул или впал в забытье и очнулся от того, что его окликнули по имени.
     - Смотри! фриц несчастный, лапы ему оторвало, он и скукожился!
    Двое сельских парнишек стояли прямо возле него. Тревожно блестел циферблат часов на его рукавице. Ёкало сердце.
    Его действительно звали Фриц - Fritz Schmidtke, портной из Лейпцига, в детстве приютский сирота, теперь 52-летний вдовец; сын его сейчас тоже в армии, дважды ранен, жив ли… Мальчишки ушли, не тронув часов и человека.
    Фриц попытался ползти. Боль, улёгшаяся было на дно, всколыхнулась и ударила в глаза. С ногами было совсем неладно. Вернее, их, кажется, не было. Они лежали рядом, но относились ли к телу, было неясно. Фриц опять заплакал. Это был не плач, а саднящий его же душу скулёж, вой, тихий лай, слышимый только высоким небом украинской деревеньки.
    Мимо шли старики, старухи, бабы. Они заглядывали Фрицу в глаза, пялились, пятились, испуганно крестились, и ему мерещилось, что они глядят не в глаза, а в душу сквозь прорехи его тела и не ненавидят его, возможно, убивавшего их близких, а, наоборот, жалеют - и Фрица, будущего жалкого калеку, корчащегося сейчас на рыхлом остром снегу, и его жену, конечно, Марту, живущую где-то в домике с вылизанным палисадником, и его детей, малых и ждущих отца, а не воюющих в армии фюрера.
    Иногда Фриц открывал глаза и понимал, что все эти люди были его фантасмагорией, а не фантасмагорией была лишь меховая рукавица с часами-надеждой. Тогда он принимался бережно вытирать часы, освобождая их от налипшего снега.
   Днём, по-мартовски ветреным, подтаивало, ночью мороз был крепок. Ещё одна ночь, проведённая здесь, наверняка убьёт его, раненого, голодного, окоченевшего. В то же время он понимал, что именно мороз, остановив кровь из его ран, на какое-то время сохраняет ему жизнь.
    Оттерев часы от налипших на них снежных комочков, Фриц Шмидтке надел на левую ладонь рукавицу, спрятал лицо в цигейковый воротник и тяжело уронил голову. Правая рука старательно держала поверх рукавицы часы. Торг был честен. Это только первый взнос. Потом Фриц заплатит ещё, ему пришлют денег и вещей друзья, дети, офицеры, фюрер… Жить!
     Он был в тяжёлом забытье и выглядел, как труп. Открыв глаза, он ещё ничего не увидел, лишь почувствовал оставшимся телом невыносимый озноб. Он был без верхней одежды. Не было тулупа, шапки, рукавиц. И, главное, пропали часы-звёздочка надежды на правой руке. Пальцы скрючились, посинели от мороза. День жестоко клонился к ночи. Немец вытянул из-под себя ноги, встал на них и пошёл - маленький седоголовый немец на бескрайнем просторе чужбины.       Это был его последний земной и первый послежизненный путь.
______________
* Товарищ! Помогите! Спасите меня, пожалуйста!                                                                     
                                                                                                                  ©Е.Зейферт

НАЧАЛО                                                                                       СТИХИ                                                                                     ВОЗВРАТ