* * * Хрустнул снег и сломался снег и теперь его не собрать… По каким же лицам его искать, по каким ресницам петь? По каким следам пронеслась зима, где звенело всё и лилось, и на цыпочках - прямо в форточку - прошагала меня насквόзь. * * *
Февраль. Истерзанный батон
доколет воробьева шпажка.
Вдруг жахнет газовый баллон
и полыхнет пятиэтажка.
И вот на этом вот огне
в прозрачном небе, так любимом,
чуть отогреется звезда,
а утром сгинет.
* * * Неделю назад в тот понедельник рвали мне зуб тянули как репку пятьдесят минут за внучкой жучка за жучкой сам дьявол голова моталась из стороны в сторону раскачивала корень раскаленными щипцами молодая брюнетка туда сюда туда сюда тянет потянет сплюньте тянет потянет вам плохо тянет потянет выпустите меня отсюда обещаю что никогда больше не приду по полису ОМС пятьдесят минут голова моя стукалась о кушетку теперь я знаю о боли немного больше два последующих дня я пил анальгин и темпалгин от таблетки до таблетки мерещилась жизнь следующие пять дней я пил ибупрофен от таблетки до таблетки я шел на работу и засыпал больше его пить нельзя подари мне боженька прозрачную трепещущую капельку морфина на кончике иглы может быть что то идет не так когда же отступят тиски от моей челюсти я порывался вновь идти к зубному но мой брат врач зверей сказал что мне просто разворотили надкостницу а абсцесса нет иначе я бы уже умер что нужно терпеть учитывая мой диабет боль утихнет дней через десять пятнадцать я маленький зверек забившийся в норку дрожу от неизвестности пожалейте меня пожалуйста * * *
В полу затертом, между щелями,
под сенью венского стола,
сверкая звездными ущельями,
живет космическая мгла.
Живет, соседствуя с предметами,
которые, скользнув за край,
в полночном спектре фиолетовом
заветный выискали рай.
Там, преисполненный томления,
кружок советского рубля
заводит гордо песнопения
в канун седьмого ноября.
Конфетный фантик белым парусом
плывет за паутинкой дня
между вторым и третьим ярусом
сплетенных досок бытия.
В плену потерянного времени
там, неудачник пилигрим,
дряхлеет гвоздь, седея теменем,
забитый в бездну молодым.
И всё течет, и всё меняется:
полеты снов, движенья тел,
и бутафорский свет качается
колчаном искроносных стрел.
Когда же тапок прикасается
к расщелине иных миров,
к подошвам чувственно ласкается
полов межзвездная любовь…
АНГОЛЬСКИЙ ПОЧТАЛЬОН
В стране амбунду, к северу от гор,
где студит снег расплавленную почву,
алмазный дождь по ямам сыпал почту,
закатных искр крадя у неба горсть.
И всадники тропических степей,
апрелем обжигающие ветры,
разглаживали скачкой километры,
неся депеши звездную купель
вобравшему в себя морщины рек,
танцующему цензору ойку́мен,
чей выверенный пульсом ночи бубен
выстукивал желанный оберег.
ДОРОГА В БЕРКЛИ Быть - значит, восприниматься Джордж Беркли Креста мистические взмахи На куполе мелькнувшей церкви Железным блеском об рубаху Царапнули при въезде в Беркли. Никелированные крылья Несли потомка Гавриила По автостраде многомильной Мощеной - в адское горнило. Побрив Неваду возле уха Опасным лезвием азарта, Калифорнийских акведуков Я разрезал черту на карте, Как резал вены в восемнадцать, Проехав сквозь Долину Смерти. Тогда другим восприниматься, Наверное, мне кто-то мерил. А ветер бил по серым скулам, Глаза щипало, солнце меркло. Но на хайвэе среди гула Я различал кантату Беркли. * * *
Я помню наше долгое начало:
не дома ты.
И чаек крик волна в себе качала
до немоты.
И звезды отражением касались
самих себя.
И час для нас тогда сгорал, казалось,
за миг, слепя..
А тени над Казанкой выдували
хрустальный звук.
И ноты плыли в сомкнутом овале
устами двух.
По Федосеевской струился пламень
от Цирка прочь.
Над городом протяжно куполами
церквела ночь…
МОЙ АНГЕЛ Гале И шум и свет, и день мой нараспах, и зеркала усмешка обезьянья, и голова, так жаждущая плах беспамятства, глумления, зиянья, и звон чугунной мысли впереди, и жадный зов сосущей клетки плоти - мои потусторонние вожди, что так еще меня и не проглотят… Живет дыханье, всё еще живет, тобой хранимо, ангел мой небесный - за вещим бормотанием высот одной тебе понятной льется песней. Прости, что ты ждала день ото дня, вся в горечи, любовью убывая, но омывала каждый раз меня твоя слеза, что капля дождевая. Живет еще дыхание в груди, и времени - на вечность и пол-лета… Веди по васильковому пути безумца, предсказателя, поэта. ФОТО Гале На груди ли меня хранишь, дабы сердцем вглядеться зорко? Уголок ли обгрызла мышь, забирая добычу в норку? Береги меня, береги - отпечаток на тонком глянце. Но в любви уже перегиб: ожидать, ненавидеть, клясться. Мы засветим совместный кадр, но проявимся по-любому. Глянь, как в камере миокард, утекают года альбома. Поистреплется твой сафьян, время выдумает затею, где в старушечьих лапках я хрусткой осенью отжелтею. ГЕННАДИЮ КАПРАНОВУ Ни росы, ни света - солнце опять не взошло, я неряшлив и короток, как надписи на заборах, меня заваривают, пьют, говорят - хорошо помогает при пенье фольклора. Лед и пламень, мед чабреца, сон одуванчиков, корень ромашки ранней, пожухлый лопух в пол-лица (это я), - надо смешать и прикладывать к ране. Будет вам горше, а мне от крови теплей, солью и пеплом, сном, леденящим шилом, - верно и долго, как эпоксидный клей, тексты мои стынут у Камы в жилах. Вся наша смерть - в ловких руках пчелы молниеносной - той, что уже не промажет: словно Капранов, я уплыву в Челны белый песок перебирать на пляже.
ТАМ
Там еще пишут…
Это когда
водят палочкой по бумаге.
Ищут пищу,
ра-бо-та-ют -
странный обряд ушедшей магии…
Там еще солнце - железный диск -
лязгает по небосводу,
и неуемный рассвет-садист
в темные окна воткнут..
Там еще жив благодатный звук,
но не посредством речи,
просто ружье, сжевав кирзу,
сердце дробинкой лечит.
Там еще можно куда упасть...
В перистых тех хоромах -
время спрессовано в лучший пласт,
в котором слова хоронят.
* * * Там меня пишут вензелем до вершин. Там обо мне явно слагают вирши, как я тринадцатый подвиг не совершил: взял - из игры и вышел. А было что вспомнить: лев под рукой немел, гидра кончалась при головообмене… Вепрь и лань, бык, что всегда имел критские бабки не в моей ойкумене. Страсть как смешно видеть сады Гесперид: в яблоках кони двигают взмыленный перед… Ворон, бывало, взгляд свой в тебя вперит, словно в печенку вонзает медные перья. И проезжаешь Дербышки, как царство теней, кладбищ в округе - что фиников в Палестине: это как слепленный плач на еврейской стене, что вместе с мамой моей в катафалке остынет. * * * А что поэт? Сидит себе на жердочке, клевещет клювом, зарится пером… Легонечко весна коснется форточки и озарит лазурью птичий дом. По зернышку, по лучику, по ядрышку накрошит в плошку солнечных деньков и радужно их сядет щелкать рядышком за прутьями плывущих облаков. У клетки золотой названий тысяча. Щеколдой нёба небо щекоча, и ты сейчас сидишь себе напыщенный - соловушкою в облике грача. * * *
Там, в голове, зреет яйцо ума:
птенчик готов клюв за идею щерить…
Полной когда станет твоя сума -
вместе со смертью мудрость раздавит череп.
И вознесешься, и упадешь опять,
в общем-то, спя, если на самом деле,
крылья свои о небо опять дробя,
кровью и телом завтракая недели...
Пережуешь, переживешь глагол,
на ночь вином не позабыв причаститься,
и улетишь в зарево, где щегол
лузгает звезды, сплевывая зарницу.
ПО ВЕЧЕРАМ
По вечерам они целуются,
когда волшебно фонари
на незнакомой лунной улице
подобны бликам от зари.
По вечерам на ветхой лавочке
они листают впопыхах
влечения небесный справочник,
любовью изданный в томах.
По вечерам в сени красавицы -
слегка задумчивой ольхи -
они друг к другу прикасаются,
читая по глазам стихи.
Крадут они у ночи-стражницы
печальных звезд пролитый свет.
По вечерам им снова кажется,
что Бог, конечно же, поэт.
* * *
Г.Б.
Накинь же дождь себе на плечи -
он так тебе идет.
Вовсю идет, и буквы шепчет -
счастливый идиот.
Дымится в лужах на асфальте
и листья нервно рвет,
скрипя на водосточном альте -
ревет, ревет, ревет.
Он оступается на крыше
и падает во тьму:
и вскрик его - тебе лишь слышен,
твой возглас - лишь ему.
Накинь его опять на плечи -
он в сумерках дрожит,
и всю тебя слезами лечит,
и только этим жив.
© Э.Учаров Предыдущие публикации и об авторе - в РГ №1 2018,№8 2017, №2 2015г., №10, №1 2013г, №12 2011г. |