Девушка в шляпке

       - Чай будете? С печеньем? Только что заварила!
     Молоденькая проводница, узнав, что симпатичная пожилая пассажирка в светлом нарядном платье едет в качестве героини в Москву, на телевизионное ток-шоу, зачастила к ней в купе.
       - Спасибо, дочка, принеси, - улыбнулась проводнице Мария Петровна. - С лимоном.
      Симпатичная пассажирка, подперев голову рукой, вглядывалась в проплывавшие за окном подмосковные дали. Покалывало под грудью, ныло в тоске сердце. Под языком медленно таял во рту валидол. Мария Петровна вздохнула и в который раз стала перебирать в уме все перипетии своей 80-летней жизни…
        Давно это было. В самом начале 50-х. Жила она в деревне, работала заведующей в местной пекарне. И было ей тогда всего восемнадцать годков. В войну повыбивало мужское население деревни, грамотных людей в глубинке не хватало, вот и назначили молоденькую шуструю девчонку на столь высокую, по местным понятиям, должность. Но, наверное, не хватило ей образования: очередная ревизия не досчиталась в кассе двухсот рублей. В то время и за горсть колосков, подобранных в поле после уборочной страды, могли посадить надолго, а здесь - такая недостача! Суд был суров - дали красавице Марии десять лет!
         Мария Петровна снова вздохнула и вытерла свежим носовым платком скатившуюся по щеке старческую слезу…
       Исправительная колония, в которую отправили бывшую заведующую пекарней, находилась в Архангельской области. Здесь сидели и женщины, и мужчины. Бывало, они пересекались на прогулках или во время работы, даже романы случались. Пожилая пассажирка улыбнулась своим мыслям. Да, случались романы, иногда и с продолжением, вот как у нее.
          Заключенные из Архангельской колонии строили железную дорогу, совсем недалеко от бараков. Маша наравне со всеми укладывала шпалы, сгребала гравий, приводила пути в порядок. Наравне, да не наравне: среди прочих «зэчек» девушка выделялась. И не только возрастом.
         - Свежая я была, молодая, красивая, - взяв из рук возвратившейся в купе проводницы стакан с чаем, стала вспоминать Мария Петровна уже вслух, - летом на работу ходила в белой шляпке. Представляешь: жара, пыль, грязь, а я в шляпке! Вырезала цветки из бумаги, крепила булавкой, и вот я - нарядная, как будто на воле. И платья сама себе шила. На руках, из простыни… Надзирательницы не лютовали, да и к такой моей самодеятельности привыкли - нет-нет, и сами с просьбами придут: кому штаны подшить, кому кофточку починить, кому юбочку справить. Все могла. Рукастая была, спокойная, характером незлобивая…
         Проводница упорхнула, а Мария Петровна вдруг вспомнила, как один пожилой зэк передал ей как-то с надзирательницей целую банку огурцов соленых. Видно, из дома ему привезли. Вкусные! Да, на мужчин-заключенных она производила сильное впечатление. Со словами: «Это для девушки в шляпе» передавали они ей разные подарки - то картинку какую-нибудь собственного изготовления, то гребешок деревянный, резной, то продукты из передачек.
         «Хороша Маша, да не ваша», - отмахивалась от назойливых кавалеров бойкая девица. Будто ждала она кого-то особенного, принца, пусть и не на белом коне, в арестантской робе, но любимого. Желанного. Ждала и дождалась!
         Иван оказался смелее остальных - подошел знакомиться. Надзиратели не возражали: парень к тому времени считался расконвоированным, за хорошее поведение получил право свободно передвигаться по колонии. Принес цветочков каких-то, желтеньких, они росли вдоль железной дороги - лимоном пахли. Вот только он один из всех воздыхателей и догадался ей букет преподнести. Никто кроме Ивана, ни тогда, ни после цветов красавице Марии не дарил…
          Да, бурный был роман, хотя и короткий. Мария Петровна, глядя в окно, перебирала в уме события тех далеких дней. Когда же все началось? Как тогда удалось Ивану договориться с охранниками о свидании? Что-то он, видно, посулил им, пообещал, а может, денег дал… Ох, да какие тогда деньги у заключенных были. Откуда? Мария Петровна снова вздохнула и, откусив кусочек печенья и пригубив остывшего чая, прилегла: все же годы дают о себе знать…
          А тогда красивая, молодая девчонка в первый раз влюбилась: Иван был высоким стройным красавцем, с темной непослушной шевелюрой, и яркими, озорными глазами. Не портили его ни казенная роба, ни грубые стоптанные башмаки, ни латаный ватник. Запал он Марии в душу. Разбудил желания. И хотя после освобождения из колонии Мария вышла замуж, родила двоих детей, но всегда помнила Ивана, свою первую запретную любовь, его единственного и называла любимым…
          Все тогда быстро случилось: поговорили, поцеловались, выяснили, что земляки, обсудили, кто за что сидит. Снова поцеловались. Слово за слово, и оба почувствовали, что стали друг другу уже почти родными, близкими. Потянула их друг к другу плоть молодая. Здоровая.
         Мария Петровна, наверное, лукавила сейчас сама перед собой: ведь знала же, что беременных могли освободить досрочно. Знала! И чего тогда было больше: молодой здоровой любви-страсти или трезвого расчета, - она, сейчас, и сама не вспомнит. Но факт остается фактом: не особо-то и сопротивлялась девушка в шляпке обаянию самоуверенного красавца.
          Встречались потом наедине еще несколько раз, это когда удавалось договориться с надзирателями. И после освобождения Иван приходил к ней на свидания, и всегда с букетом. С цветочками. Желтенькими. Освободили его досрочно по амнистии, а Мария к этому времени была уже беременна. Обещал Иван дождаться ее, а ребенка усыновить. И оба сошлись на том, что после колонии Маша приедет жить к нему. Хозяйство заведут, сына вместе станут воспитывать. Жить, одним словом! С такими мыслями и уехал возлюбленный во Владимирскую область, говорил тогда, что к тетке…
        Мария Петровна вспомнила, как плакала она, провожая любимого на волю, как рвалась за ворота, и как грубый вохровец отогнал ее от ограды, перевитой колючей проволокой.
        Освободили Машу, когда их с Иваном сыну исполнилось шесть месяцев. Из положенных десяти, она отсидела два с половиной года. К Ивану ехать побоялась - вдруг забыл девушку в шляпке, завел себе кого-нибудь. Красавец же! С шевелюрой! Вернулась она на родину, в ту самую пекарню, откуда ее и забрали когда-то. Вышла замуж. Взял ее местный тракторист, тоже красавец. «Ну, и пусть, что с прицепом», - говорил он, - зато девка справная, рукастая. Все может, все умеет».
          Вот только не было ей счастья. Тосковала она по Ивану. Пыталась, было, разыскать его адрес, даже написала письмо в колонию с просьбой помочь, но муж-тракторист, узнав об этом, порвал пришедший из колонии ответ с адресом Машиного возлюбленного. Долго потом ей это письмо аукалось: шрам от крепкого мужниного кулака до сих пор белел на лице, не давал забыть ни любимого Ивана, ни нелюбимого тракториста.
        Так и жила она, при муже, но без любви и без радости, без цветов. Желтеньких. Работала, хозяйство вела, детей растила. Сашке, сыну Ивана уже за пятьдесят. Очень он похож на отца, такой же высокий и красивый. С темными озорными глазами. Сейчас она с поезда - прямо к нему, а оттуда, вместе - на телевидение. Как-то ее встретят другие дети Ивана, взрослыё сын и дочь, Николай и Маша. Тешит себя надеждой Мария Петровна, что в ее честь назвал Иван дочь. Видно, любил он свою девушку в шляпке. Помнил.
        А знала ли тогда влюбленная молодая девчонка, что у Ивана, оказывается, осталась на воле жена, с которой он и прожил-то до тюрьмы всего ничего. Целовать-то Машу целовал, а о жене молодой помалкивал. Осудили Ивана через месяц после свадьбы. Дали за хулиганство шесть лет. Пока находился в заключении, жена родила сына. Получается, что с ее Александром они почти погодки… Братья…
       Освободившись, Иван вернулся в родной колхоз, в родную семью, на прежнюю должность, шофером… До самой смерти так баранку и крутил...
       После возвращения домой получил Иван письмецо из колонии от зазнобы своей, Марии, которая сообщала, что ждет ребенка и «шьет себе по этому поводу новый халат». Машино письмо произвело тогда эффект разорвавшейся бомбы. В семье случился большой скандал. Иван оправдывался, жена плакала, долго не могла простить измены. Писать ответ запретила. Больше в семье об этом не вспоминали и не говорили.
        Но вот однажды, когда Ивана уже не было в живых, его младшая дочь, Машенька рассказала матери про сон, который, приснившись ей однажды, все не давал покоя. Мучил. А снилась ей чужая девочка в нарядной шляпке, очень похожая на отца. Она звала Машу к себе. Звала настойчиво. Манила. Тогда-то мать и рассказала ей, что в колонии случился у Ивана роман с одной из заключенных. Точнее, роман с продолжением. И где сейчас бывшая возлюбленная отца, она не знает, и кто у них родился, тоже не знает. Может, как раз та девочка-то и родилась…
         Дочь, в то время еще школьница, рассказ матери запомнила, но никому, ни брату, ни родственникам ничего не говорила. Затаилась. И только повзрослев, и потеряв мать, решила разыскать бывшую возлюбленную своего отца и его ребенка. Встретиться. Познакомиться. Родные же!
         И вот теперь она с братом тоже едет в Москву, на встречу с той женщиной, которая много лет назад чуть не разлучила её родителей, и со сводным братом, почти ровесником родному. Как-то они встретятся…
        …Студия в Останкино была переполнена. Женщины комкали в руках платочки, утирали слезы. Мужчины внимательно вглядывались в лица ведущих. Мария Петровна в нарядном светлом платье и маленькой скромной шляпке тревожно оглядывалась по сторонам. Сын крепко держал мать за руку и все что-то шептал ей на ухо. Успокаивал.
         Из-за кулис появились Николай и Маша. Они улыбались. Александр первым шагнул им навстречу: «Здравствуйте!»
         «Деточки, кровиночки, - сухими губами шептала Мария Петровна. - Свиделись…»
                            
                                                                                                                  © И.Антипина
НАЧАЛО                                                                                                                                                                ВОЗВРАТ

                                                                 Предыдущие публикации и об авторе - РГ №8 2019