Возможно, Николай Гоголь списал своего Хлестакова из "Ревизора" с реального персонажа - Романа Медокса, который с 1812-го по середину 1850-х потрясал высший свет своими авантюрами. Сначала он, 18-летний, выдавал себя за посланника царя на Кавказе, получал большие деньги и даже руководил наместником Врангелем. А в 1826 году Медокс предложил услуги стукача, а затем провокатора в отношении декабристов в Иркутске. Он сочинял заговоры, за эту работу был обласкан охранкой, вызван в Москву, где снова взялся за старое - разводить власть и жандармов на деньги.

      Россия первой трети XIX века была полна аристократическими авантюристами. Кто-то из них мог послужить прототипом гоголевского Хлестакова. На это обратил внимание еще в 1970-е знаменитый советский филолог Юрий Лотман. В своей книге "В школе поэтического слова: Пушкин. Лермонтов. Гоголь". Лотман полагал, что наиболее близок к Хлестакову - Роман Медокс. Но он же "прославился" и тем, что добровольно стал не просто провокатором охранки, но и первым, кто создал стройную "Теорию заговора".

                                                                От растратчика до стукача

      "В 1812 году 17-летний корнет Роман Медокс растратил 2000 казенных рублей и бежал из полка. Он решил избежать расплаты при помощи проекта, в котором переплелись авантюризм, мечты о героических предприятиях и самое обыкновенное мошенничество. Подделав документы на имя флигель-адъютанта конногвардейского поручика Соковнина, адъютанта министра полиции Балашова, он снабдил себя также инструкцией, сфабрикованной от имени военного министра и дававшей ему самые широкие и неопределенные полномочия для действий на Кавказе от высочайшего имени. С этой инструкцией он собирался, как новый Минин, сформировать на Кавказе ополчение из горских народов и во главе его грянуть на Наполеона, тем заслужив себе прощение.
      Прибыв в Георгиевск, Медокс получил по подложному распоряжению министра финансов 10.000 рублей. Здесь он был встречен с полнейшим доверием опытными администраторами: губернатором бароном Врангелем и командующим Кавказской линией генералом Портнягиным. Показательно, что, когда один из чиновников палаты выразил сомнение в том, что столь высокая миссия могла быть поручена такому молодому - возрастом и чином - офицеру, а казенная палата проявила колебания в выдаче столь большой суммы, Врангель решительно пресек и то и другое и настоял на выдаче требуемой суммы. Медоксу был оказан прием как лицу, наделенному высочайшими полномочиями, он принимал парады, в честь его давались балы. Более того, он уведомил местное почтовое ведомство о якобы данном ему полномочии проверять корреспонденцию губернатора, а генералу Портнягину сообщил, что ему поручен тайный надзор за бароном Врангелем, которому, якобы, в Петербурге не доверяют.
      Наглость и размах аферы повергли столичные власти в недоумение. Будучи арестован, он назвался Всеволожским, а затем - князем Голицыным. По распоряжению императора Медокс был посажен в Петропавловскую крепость, без срока. В 1826 году, после 14 лет заключения, участь его вдруг переменилась. Сидя в Шлиссельбурге, он встретился там с некоторыми осужденными по делу 14 декабря. Можно предположить, что тогда же он обратился к соответствующим инстанциям с предложением услуг по части осведомительства.

                                                           

Иллюстрация - Хлестаков из "Ревизора" Гоголя; вверху, на заглавном фото - портрет Романа Медокса

      В марте 1827 года он был неожиданно освобожден и отправлен на поселение в Вятку, через которую следовали в Сибирь осужденные декабристы. Проезжая через Вятку, И.Пущин писал домашним: "Тут же я узнал, что некто Медокс, который 18-ти лет посажен был в Шлиссельбургскую крепость, теперь в Вятке живет на свободе. Я с ним познакомился в крепости".

                                                              Соглядатай при декабристах

      Из Вятки Медокс бежал, раздобыл паспорт на чужое имя и отправился на Кавказ, но был снова задержан в Екатеринодаре. Царь распорядился определить его рядовым в Сибирь, но он снова бежал из Одессы, где проживал по подложным документам, обратился к Николаю с письмом на английском языке, в котором просил о помиловании. Все эти перипетии завершаются тем, что Медокс, числясь рядовым Омского полка, вдруг оказывается - без ведома непосредственного его войскового начальства, но при явном покровительстве жандармского ведомства - в Иркутске, где проявляет подозрительный интерес к ссыльным декабристам и их приехавшим в Сибирь семьям.
      Он втирается в дом А.Муравьева, сосланного в Сибирь без лишения дворянства и получившего - в порядке высочайшей милости - разрешение вступить в службу иркутским городничим.
      Еще в Шлиссельбурге Медокс - тогда узник, просидевший уже 14 лет и не имеющий надежд на освобождение - познакомился с Юшневским, Пущиным, М. и Н. Бестужевыми, Пестовым и Дивовым. Переведенный позже в Петропавловскую крепость, он нашел способы познакомиться с Фонвизиным и Нарышкиным, Швейковским и Барятинским.
     Стремление Медокса проникнуть в декабристскую среду в Сибири, вероятно, диктовалось многими соображениями: ему были приятны встречи и беседы с сочувствующими и высокообразованными людьми (сам Медокс отличался свободным владением французским, немецким и английским языками, "сведениями в литературе и в истории, искусством в рисовании"). Кроме того, Медокс был абсолютно лишен средств и пользовался материальной поддержкой А.Муравьева и декабристских "дам" (активнее всего, видимо, Юшневской). Суммы были вообще-то мелкие, но для него, в его положении - значительные. Но важнее всего другое: здесь Медоксу казалось, что он попадает в мир той аристократии, который всегда составлял предел его мечтаний.
     Когда же он узнал, какие суммы переводят своим ссыльным родственникам Волконские, Трубецкие, Шереметьевы, у него просто дух захватило. Ему показалось (особенно после того, как попытка через П.Шиллинга добиться милости у Бенкендорфа не увенчалась успехом и он начал обдумывать план своевольного побега), что через ссыльных он может завязать полезные ему аристократические связи.
       Попав в дом А.Муравьева, Медокс встретил сестру жены основателя "Союза спасения", княжну Варвару Михайловну Шаховскую. В.Шаховская много лет была связана с П.Мухановым взаимной любовью. Сначала родительское противодействие, а затем арест и ссылка ее возлюбленного помешали им соединиться. Шаховская приехала к сестре в Иркутск, чтобы быть ближе к возлюбленному и в надежде на то, что Николай I разрешит их брак. Разрешение не было получено, и Шаховская вскоре вернулась в Москву, где через некоторое время скончалась.
       Увидав Шаховскую, Медокс воспылал к ней любовью. Правда, одновременно он пробует завязать роман и с Юшневской, объясняя это в дневнике своим пристрастием к "мягким бабам".
     Медокс не агент охранки эпохи Зубатова, каким его представляет Штрайх. Это "гоголевский человек", попавший в культурный мир людей пушкинской эпохи. Он ослеплен цивилизованной утонченностью этого мира, его духовностью и нравственной высотой. Нищенская сибирская жизнь Муравьевых потрясает его уровнем материальной обеспеченности. Он охвачен и влечением к этому миру, и острой завистью.

                                          

                                           Заседание Следственной комиссии по делу декабристов

        Однако надежды Медокса не оправдываются. Бенкендорф отказывает Шиллингу в ходатайстве, в доме Муравьевых его принимают лишь как знакомого, он пользуется определенным доверием декабристок, которые используют его для передачи корреспонденции помимо официальных каналов, ссыльные охотно с ним беседуют, видимо, кое-что рассказывая из своей прошлой жизни и деятельности, но дальше этого дело не идет.

                                                                     Создатель "заговора"

      И тогда Медокс, убедившись, что между Петровским заводом и европейской Россией, через посредство женщин, идет по неофициальным каналам довольно оживленная переписка, затевает грандиозную провокацию. Он обращается к Бенкендорфу, а через его посредство - к царю с сообщением о новом колоссальном заговоре декабристов. Центр заговора находится, по его сведениям, в Москве. Участники тесно связаны со ссыльными и готовят новое выступление. Сообщая реальные сведения о тайной переписке с Россией, он примешивает к ним вымышленные документы, шифры и коды, якобы служащие для сношений государственных преступников с их единомышленниками в столицах.
      Резко преувеличен таинственный, заговорщический характер мнимого "Союза", причем в ход пошли какие-то сведения о масонском ритуале, рассуждения о семи степенях, ссылки на храмовых рыцарей и бутафория шифров. Однако, с другой стороны, нельзя не признать, что Медокс умело использовал разговоры, которые велись при нем, но то, что говорилось о прошлом, он перенес на будущее. Так, он явно повторял чьи-то слова, когда писал о Михаиле Орлове: "Никто лучше его не умеет привлекать к себе. Он в свое время был единственный (т.е. незаменимый) человек". Но, прибавляя к этому, что М.Орлов "не вовсе упал духом и, верно, может быть полезен", он старался внушить, что последний привлечен к новому заговору.
      И между тем отголоски каких-то мнений донос Медокса все же содержит. Заслуживает внимания свидетельство о проникновении каких-то сочинений ссыльных в зарубежную печать, поскольку сообщение это несет следы живых интонаций каких-то реальных бесед. "От души смеялся Юшневский, говоря, что в получаемых ими книжках сего журнала (Revue Britannique) у них вырезывают их собственные сочинения, боясь, чтоб они просветились оными". Вероятнее всего, Медокс поступает так, как исторические романисты средней руки, которые, примыслив романтический контекст, вкладывают историческим персонажам в уста реплики, зафиксированные в каких-либо источниках. Ситуацию он выдумал, но реплику, вероятно, где-то в декабристских кругах слышал.
      В другом отношении показателен круг лиц, оговоренных Медоксом. Провокатор убежден, что сибирские изгнанники пользуются поддержкой в самых высоких аристократических сферах - тех сферах, в которые он с острым чувством социальной зависти всю жизнь мечтает проникнуть. Он подряд называет все титулованные фамилии, которые ему приходят в голову (как Хлестаков, когда перечисляет свои петербургские связи): граф Шереметьев, князь Касаткин-Ростовский, графиня Воронцова, графиня Орлова. К этим именам он приплетает тех, о ком он слышал от "государственных преступников" как о деятелях тайных обществ, избежавших наказаний: М.Орлова, генерал-адъютанта С.Шипова, Л.Витгенштейна. Показательно, что из петровских узников Медокс "привлек" к заговору не наиболее решительных и политически активных, а богатых и знатных: Трубецкого, Н.Муравьева, Фонвизина, Юшневского, Швейковского, прибавив Якушкина и Якубовича как "цареубийц" и Муханова, вероятно, из ревности.

                                     

      (Зависть занимает вообще очень большое место среди побуждений Медокса. Она сквозит, например, в его доносе на Юшневского, в словах о том, что вместо заслуженной смерти он "наслаждается и жизнью и женою, все еще барынею, живет в темнице лишь по названию, в сущности же в академии". Характерны последние слова, снова доносящие до нас атмосферу устных разговоров эпохи Петровского завода. Декабристы не понимают, с какой злобой и завистью наблюдает за некоторыми послаблениями Медокс, не получавший ни от кого ни копейки, просидевший 14 лет в камере без какой-либо помощи, а в Иркутске, снедаемый безграничным честолюбием - в солдатской шинели и без гроша.)
       По хорошо известному психологическому правилу, он припутал к доносу предмет своей любви В.Шаховскую и оказывавшего ему материальную поддержку и гостеприимство А.Муравьева.
     Петербургское начальство отреагировало на донос нервно. Дело в том, что представления Медокса о сущности декабризма разделялись Николаем I, который тоже был убежден, что за спиной деятелей 14 декабря стоят аристократические заговорщики, и вынужден был выслушать от Михаила Орлова, который разъяснил ему "истинно демократическую» сущность движения, лекцию по современной политике".
       В Сибирь был направлен ротмистр Вохин, который с помощью Медокса должен был собрать на месте доказательства существования заговора. От Медокса потребовали доказательств - он изготовил фальшивый документ - "купон", написанный с применением выдуманных шифров, по предъявлении которого ему должны были, якобы, быть открыты в Москве тайны заговорщиков. Этим он добился своего - вызова из Сибири в европейскую Россию. Что будет дальше, он, видимо, не склонен был загадывать, может быть, рассчитывая раскрыть заговор, в существование которого он начинал верить, а, может быть, вообще ни о чем не думая и полагаясь на "авось".

                                                                          Вор на доверии

      В Москве он сразу же кинулся тратить деньги, которые теперь у него имелись в изобилии, поселился в лучшей гостинице, заказал французскому портному платья на 600 рублей, требовал - и получал - деньги и от Бенкендорфа, и от московского генерал-губернатора, выгодно женился, взяв за женой приличное приданое. Поведение Медокса вызвало подозрения начальника московского жандармского округа генерала Лесовского, который поделился своими сомнениями с Бенкендорфом, однако в Петербурге продолжали упорно верить в идею заговора, хотя лживость изветов Медокса делалась все более очевидной. Когда же, наконец, после полугодовых проволочек Лесовский потребовал от Медокса положительных результатов - Медокс бежал, сказав жене, что едет навестить сестру, и захватив остатки приданого.

                                      

     Отправившись вояжировать по России, он то выдавал себя за чиновника с важными поручениями, то, заезжая к родственникам ссыльных декабристов (например, к братьям В.Раевского в Старый Оскол), за пострадавшего их единомышленника. С дороги он писал письма Лесовскому, уверяя его в своей преданности, но не сообщая местонахождения. Когда деньги вышли, он вернулся тайком в Москву, надеясь получить от жены новые суммы. Однако родственники жены выдали его полиции, и он был под арестом доставлен в Петербург.
      Он попытался выпутаться новой серией доносов, теперь уже извещая правительство, что заговор свил себе гнездо в корпусе жандармов: управляющий III отделением А.Мордвинов как двоюродный брат А.Муравьева препятствует раскрытию дела, а противодействие Лесовского - главная причина неудачи Медокса. Он даже пытался убедить начальство, что для раскрытия заговора ему обязательно надо жить на широкую ногу, иметь своего кучера - без этого заговорщики ему не доверяют и не раскрывают своих тайн. Просил он и личного свидания с царем. Однако это уже не помогало - Медокс снова попал в Шлиссельбург, где просидел до 1856 года, т.е. до смерти Николая I. Умер он в 1859 году - ему было 65 лет".

https://ttolk.ru/articles/roman_medoks_-_prototip_hlestakova_i_pervyiy_provokator_ohranki

НАЧАЛО                                                                                                                                                                                       ВОЗВРАТ