Новый квартирант

      Молодой бухгалтер самарского железнодорожного вокзала Прохор Усов, родом из Пензы, снимал меблированную комнату в гостинице. Прошлой весной влюбился в горничную Дашу, полногрудую хохотушку. Обещал через год, подкопив деньжонок, на ней жениться. Но вскоре Дашу за какие-то грехи рассчитали, и ее темно-вишневое платье перестало мелькать в коридорах и в легкой памяти Прохора.
      Перед самым ледоходом на Волге приснился Прохору такой сон. Входит будто бы в комнату, в которой он прожил без малого два года, солидный такой барин. Велит прислуге мебель по-другому расставить и вместо зеленых обоев желтые наклеить. А Прохор тут же, в этой комнате находится. Заметил его барин и культурно так ему улыбается. Я, дескать, Петр Иванович Сакуров, буду тут жить! «По какому такому праву, - спрашивает Прохор, - вы хотите занять мою комнату?» «Да мне горничная Даша разрешила», - отвечает. «Во-первых, хозяйка гостиницы вовсе не Даша, а мадам NN, - возражает Прохор. - А во-вторых, я намерен прожить в этой комнате до своей женитьбы, срок которой еще и в небесной метрической книге не обозначен!» «Да вы лучше Дашу обо всем расспросите, - конфузится барин. - А мне непременно нужно в этот номер поселиться, и как можно скорее».
     Вызвали Дашу. «Да, это я Петра Ивановича в твой номер поселяю, - отвечает она. - А ты, змеюга подколодный, обещавший на мне жениться, ступай себе на улицу и живи там под скамейкой любою!»
     Сказала так Даша и в фартук кружевной зарыдала.
     Тут Прохор и проснулся. Сердце в его груди паровозным поршнем колотилось. Весь день от своей совести - судьи неотступного - тщетно пытался убежать.
     Под вечер не выдержал - явился к Даше на Соловьиную улицу, где та у тетки жила. Чай с медом пили, о том-о-сем балякали. «Кто такой Петр Иванович Сакуров?» - поинтересовался Прохор как бы невзначай. «Знать не знаю такого», - ответила Даша. Вздохнул тогда Прохор облегченно и рассказал про свой сон. Даша удивилась ему чрезвычайно. А вскоре, когда от души, без всякой, казалось бы, на то причины засмеялся Прохор, охотно поддержала его.
      Ушел Прохор от Даши уже поздней ночью. На следующий день непременно навестить обещал. И вдруг напало на него прежнее чувство: горше скипидара горького вся их история показалась. «Разлюбил я ее, - сокрушался Прохор, - что ж тут поделаешь? Да и Даша вроде бы не в особых ко мне претензиях!»
      Полегчало у Прохора на душе. Забыл он и сон, и Дашу, с продавщицей бакалейной лавки Глафирой очередные шуры-муры завел. А месяца через два, купаясь жарким днем в Волге, утонул. Вселился же в его номер, точно - Петр Иванович Сакуров. Даша, когда узнала об этом, не переставала удивляться такому странному совпадению.
 

                                                                   Сказка ни о чем

      Один отшельник, живший еще в досамарские времена, умел, как я от местных старцев слышал, сказки ни о чем сочинять.
      Заглянет к нему случайный охотник, попросит такую сказку рассказать. Отшельник возложит ему на голову мягкие руки, душевным теплом наградит. «Слушай тишину», - скажет, как прикажет, ему. И охотник сидит целыми днями на камне, у входа в пещеру, не шелохнется. Лишь порой улыбнется, да так, словно солнечный зайчик упадет на лицо.
      А иной раз скажет ему отшельник: «Зри красоту». И укажет морщинистым пальцем куда-то вдаль. Охотник и смотрит, мигать перестав. На эмалевый, искрящийся на солнце снег, на лиловую дугу горизонта - на все, как новорожденный, глядит. Кому такое дело «до фонаря», а у охотника из глаз слезы восторга льются, катятся по длинной бороде!
      Но вот сказка ни о чем рассказана, охотник встает и уходит. Тянутся по длинному буераку следы от лыж. А месяца через два, когда первые одуванчики в траве зажелтеют, приходит снова к отшельнику. На этот раз без силков и лука, с родниковыми какими-то мыслями в голове. Просится к отшельнику в ученики...
       Всё.

                                         Стул самарского мещанина

      Один самарский мещанин - так ли уж важна его фамилия? - решил в своем доме сесть на стул. Уже и в коленях ноги согнул, и нос от предвкушения сморщил - стул тот возьми, да и отодвинься. Сначала совсем на чуть-чуть, на два-три аршина и только, но с противным таким скрипом!
      Мещанин подошел к стулу, снова нацеливаясь на него сесть, а стул и тикать. Выбежал в открытую дверь на улицу, где нарядно одетые барышни меж собою судачили, и ну по булыжной мостовой, как резвый жеребенок, скакать!
      Мещанин, известное дело, за стулом, за мещанином - мальчишки, за мальчишками - их матери, за матерями - все уличные зеваки толпой понеслись.
      До сих пор, сказывают, толпа за тем стулом гоняется, поднимая в соседних волостях густую пыль. Уже и стул на прежнее место, в дом самарского мещанина возвратился, а толпа все пытается его настичь. Не так легко, известное дело, угомонить русского расходившегося человека!
      Записано со слов моего сродника, человека весьма благонадежного, служившего одно время в тайной самарской полиции.
 

                                                              Телеграмма в Москву

      В свое время об Иване Захаровиче Юрьеве, связисте самарской телеграфной станции, все местные газеты писали.
      Как-то, по причине обрыва линии, не было связи с другими городами. Пришли от больной старушки телеграфировать ее сыну в Москву. В тот день на станции именно Иван Захарович дежурил. Стали уверять его пришедшие, что если сын срочно не приедет, старушка непременно умрет. А как дать телеграмму в Москву, если не работает телеграф?
      В сильном волнении, забывшись, Иван Захарович сел за телеграфный ключ и отстучал телеграмму. Такой уж он был горячий человек! И вдруг - сердце его через несколько минут застучало громко и неровно. Иван Захарович прислушался - самая настоящая азбука Морзе! Тире-точка, точка-тире... Расшифровал и вышло, что это сын старушки ответную телеграмму давал. Известие, дескать, получил и срочно выезжаю в Самару!
      Через сутки с небольшим сын тот действительно приехал. Старушке с ним сразу стало легче. А дня через три она уже чувствовала себя настолько здоровой, что стала вставать с постели и ходить.
       Случай сей, как видите, любопытный, потому о нем и много в свое время писали.
      Среди вопросов, часто задаваемых Ивану Захаровичу, был и такой. Известны ли ему упражнения, что приучают работать сердце в режиме телеграфного ключа? Иван Захарович о таких упражнениях решительно ничего не знал.
 

                                                                    Суровая нитка

      Один монах, в Никольском монастыре города Самары спасавший свою душу, писал иконы не по указу начальства, а по веленью души. И всякий раз, когда этим делом занимался, на потолок своей кельи частенько глядел.
      Вот послушник один к нему и пристал: расскажи, мол, да расскажи, зачем на потолок все поглядываешь?
      Монах долго свою тайну не открывал, но все же сдался послушнику.
      - Ладно уж, завтра расскажу. Только принеси с собой суровую нитку, аршина три!
     Сел монах на другой день писать икону, рядом с собой послушника посадил. Одним концом нитки себе запястье обвязал, а другим концом - ему.
     Смотрит послушник, а вместо потолка над ним небо свой купол простерло. И ярко светится в его вышине, на полпути к звездам, икона. Залюбовался послушник той иконой, про все на свете забыл!
      Потом враз все исчезло. Видит послушник, а икона, которую монах писал, уже закончена. И шибко похожей на ту, небесную икону получилась. Только рисунком не так хороша и цветом бледнее.
                                                                                                                        © И.Муханов