ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

  "Легче найти иголку в стогу сена, чем не найти одну из биографий Гунина в Интернет, - однажды сострил известный писатель, автор романа "Заложники", Григорий Свирский. "Если бы твои произведения пользовались той же известностью, что и твои биографии, - сказал как-то мне один из близких друзей, монреальский поэт и прозаик Мигель Ламиэль, автор романа "Mercurial Doll", - то у нас появился бы свой квебекско-русский Бальзак". Обо мне писали академик Аркадий Лейзеров, лингвист Анна-Мария Аугестад, писатель Григорий Свирский, московский поэт и переводчик - К. С. Фарай, друзья детства Коровин и Ситкевич, видный канадский правозащитник Мани Сэид, - и многие другие, а немецко-канадский активист Рон Раш (Ron Rasch) редактировал мою автобиографию "Свидетель". Даже известный израильский журналист М. Котлярский оставил свою лживую версию моей биографии. Как бы ни подтрунивали друзья над моей собственной страстью к мемуарописанию, иногда и она ССС ("способна сослужить службу"). Вот как теперь. Не нужно ничего писать. Берешь - и компилируешь. Так вот и настал такой момент, когда можно показать язык.


                                                      КОРОТКАЯ АВТОБИОГРАФИЯ
                                                                            (1999)

   (Перефразируя смешной афоризм): дышать, ходить, писАть стихи начал одновременно. По свидетельству мамы - с четырех лет. Да, еще музыку - просто забыл добавить! И ваше все у меня было "не как у людей": пророчества (несбывшиеся) блестящей пианистической и композиторской карьеры, выигрываемые конкурсы юных пианистов и композиторов, и после всего этого - работа в районной музыкальной школе; игра в гостинице "Интурист", в малоизвестных филармонических рок-группах и любительских коллективах; учеба и консультации у шикарных педагогов - композиторов с мировыми именами: и после этого отсутствие хотя бы членства в Союзе композиторов. Из той же серии: успехи в литературной деятельности на 2-х (из 3-х) родных языках - польском и идиш, публикации, и - после - поглощение их (успехов) русской литературой. Жизнь одновременно в столицах и в провинции - чего почти никому не удавалось в Советской империи. Контакты с Андреем Вознесенским, благосклонные отзывы нескольких модных писателей, признание в кругах, близких к Ежи Путраменту и Чеславу Милошу - и ни одной книжки поэзии ни по-польски, ни по-русски (разве что крошечный сборник, изданный в Париже копеечным тиражом). Общение с иностранными журналистами, сотрудниками посольств в Москве, с руководством НТС в Париже (Борисом Георгиевичем Миллером), с Валерием Сендеровым, Владимиром Батшевым - и никакого продолжения. Жизнь с советским паспортом в Польше, Германии и Франции, поездки по всей Европе, рискованные и безответственные вылазки в страны, куда не было виз. И потом - депортация из родной Беларуси в Варшаву, похищение третьей страной, три с половиной года, проведенных без права выезда - в чужой стране с неприемлемыми обычаями и de facto тоталитарным режимом. Своего рода признание исторических работ ("ведущие" историки Беларуси - Анатолий Петрович Грицкевич, граф Владимир Поссе (мой родственник), Ольга Дадиомова, Поздняк, Тарасов - и другие - "приложили" к ним отзывы или правку), относительный успех на журналистском поприще - и (из-за этого, из-за чего же еще?!) остракизм, травля в литературной среде... Хвалебные отзывы профессионалов о некоторых из моих переводов, относительный успех в "Тенетах" - и никакого реально-материального статуса для моих детищ из-за persona molto их создателя....

   Мерзкая способность наживать врагов и недругов в лице сильных мира сего - правителей (Кебич, Лукашенко), министров (Еси Сарид, Анатолий Щаранский, Люсьен Робияр), высоких чиновников "органов" ряда стран (не называю), издателей (не называю, вдруг помиримся), и других активных членов общества - окружила меня шлейфом подхалимов (не моих, конечно), подгавкивающих "наверх" (хозяевам) и создавших целую желтую литературу обо мне, целую "гуниниану", на которую мои единичные друзья и поклонники отвечают дружной серией дальнобойных выстрелов моими биографиями, коих развелось - как откормленных карпов в искусственном озере. Три страны спорят из-за меня, подумывая насчет военных действий: каждая хочет сбыть меня другой. В ООН, Эмнести, ХРВотч, Дерешос и других архивах мое дело занимает полки и гигабайты, его изучают институты исследования социальных феноменов и адвокаты по правам человека. Как и в бывшем Союзе, местные русские газеты не печатают не только моих материалов, но даже объявлений, а статус пожизненных апатридов грозит мне и моей семье с очевидной реальностью. Но везде и в любом статусе я чувствую себя комфортно в окружении моих приятелей из других галактик Олега Асиновского и Володи Савича (с ним четыре года назад мы бегали разносчиками "флайерсов" (les brochures). Как хорошо, что жизнь - как и поэзия - полна неожиданностей и парадоксов. Иначе такие люди, как я, поумирали бы от скуки...


                                                         "АВТОБИОГРАФИЯ "НА БЕГУ"
                                                                           (2001 год)

   Однажды, в моей "прошлой" советской жизни, я познакомился в подмосковной электричке с молодым человеком Э. Л., который усиленно пропагандировал свои стихи, вкладывая в это занятие недюжинную страсть и азарт. Мне понравилась высказанная им в разговоре мысль: биография литератора не в достижениях и даже не в публикациях, а в его окружении. Теперь, годы спустя, когда Э. Л. наслаждается аурой своего литературного успеха, эта мысль стала для меня истиной. Некогда судьба свела меня с Ларой Медведевой, Ириной Морих, Михаилом Аксельродом, Феликсом Эпштейном, Григорием Трезманом, Валерием Липневичем, Анджеем Шмидтом и другими талантливыми поэтами; с историками - моим дальним родственником, историком-любителем Лещевским-Потоцким, с Анатолием Петровичем Грицкевичем, Зеноном Поздняком, Ольгой Дадиомовой, Владимиром Поссе (моим дальним родственником); с прозаиками Сяргеем Кошарой, Лявонам Барадовичам, Максимом Кордом; с издателем, прозаиком и публицистом Владимиром Батшевым; с музыкантами, композиторами и вокалистами: Ириной Отиевой и Ларисой Долиной (тогда малоизвестными), Игорем Корнелюком (моим приятелем студенческих лет), Мишей Карасевым (я играл в его группе "Солнечная Сторона"; он известен сейчас по группе "Би-2"), Анатолием Кроллом, Александрой Горелик, Юрием Семеняко, Генрихом Вагнером, Николаем Каретниковым, с Чистяковым, Рябовым, с (моими главными педагогами) Дмитрием Брониславовичем Смольским, Анатолием Николаевичем Зарубко и Марком Александровичем Русиным (учеником Хачатуряна), с группами "Верасы" и "Сябры", с Ежи Лешчем, Александром Куртиньским и многими другими; с художниками Никифоровым, Пашилой, Абрамом Рабкиным - и с другими одаренными личностями, связанными со Звуком, Образом, Словом и Временем. Общение с ними формировало меня, и, перечитывая, прослушивая и просматривая их работы, я до сих пор не усомнился в их таланте.

   Расстояния, политические перегородки и прочие мелочи встали на пути общения, но до сих пор я ловлю себя на середине воображаемых диалогов с давними друзьями. Сколько водки было выпито, сколько слов сказано, сколько перечитано стихов!

   Потом в мою жизнь вошли Олег Асиновский, Сергей Саканский, Фарай, Этер де Паньи, Владимир Антропов, Давид Паташинский, Сергей Бойченко, Ольга Ляшенко и ее муж "Марк" (как он себя называет), Макс Немцов, Максим Машков, Михаил Магид, Михаил Бубякин, Михаил Гунин (мой дальний родственник - молодой талантливый литератор и переводчик), и другие. Местные французские и английские литераторы, мое окружение, стали моими глазами и ушами в новой вселенной, которая называется "Монреаль". Проникнуть туда, в ее самую сердцевину, за стены, непроницаемые для русских иммигрантов, не говоря уже о русских литераторах, было одним из многих чудес в моей удивительной жизни. Из того же разряда: в 2003 году комиссия во Флориде (во главе ее - поэт Снодграсс, Пульцеровский лареуат), на международном конкурсе английской поэзии, выбрала поэзию автора со звучащим по-русски именем (догадались? - как? (звучащим). Именно в Монреале я записал несколько альбомов на русском, французском и английском языках с Маком Олугбеми, Фаиной Заяц, Шарлоттой Авриль, Амелией и с Жаном Кутье.

   Мои близкие друзья - Херберт, Парвин, Мигель, Йорген, Кристиан, Поль и Эррол - любят повторять, что автор замечателен не тем, что издают, а тем, ЧТО не издают. Именно по тому, ЧТО не издают, можно судить о глубине и уровню таланта. Лишь один из моих рассказов - "Сны профессора Гольца" - был опубликован, да и то - в небольшой питерской литгазете "Золотая антилопа". Бумажные публикации моих стихов: тощая книженция слабых ранних виршей, да несколько стихотворений в трех антологиях - двух русских и одной английской. К тому же - редакция Кости Шаповалова не учла правильного расположения строф и цезур.

   В русской поэзии образовалась слишком глубокая пропасть между небездарными поэтами-новаторами - и лицемерными ретроградами, в основном - эпигонами Бродского и Ахматовой. Реакционно-запретительные тенденции в стиле 30-х-50-х годов взяли верх: и свободная, открытая для инноваций поэзия подверглась повсюду ожесточенной травле. Развалены и закрыты ЛИТО им. Стерна, "Лимб" и другие творческие объединения, а их журналам объявлен бойкот. Бездуховность, мертвый академизм, поэтическая схоластика захлестнули все своим серым нашествием. Маленькая ближневосточная страна, ее русскоязычный союз писателей - диктуют сегодня поэтической России, что делать, что любить, какие художественные стандарты насаждать. Культурно-эстетические нормы, навязанные свободной поэзии эпигонами и схоластиками, затягивают все и всех в бездонную трясину бездарности. Кривые горшки неискренних стихов теперь лепят мои любимые авторы и уважаемые коллеги - Ольга Родионова, Ольга Погодина, Олег Горшков: во избежание бойкота и чтобы угодить всем, кто приведет читателей и поможет издать бумажную книжку стихотворений. Издатель "Ариона" Алексей Алехин, жестко раскритиковавший наш с Фараем литературный манифест, написал в своем "антиманифесте":

   "Я не хотел бы, чтоб все, написанное выше, было воспринято как призыв загнать весь авангард обратно в подполье и целиком - в музейные запасники." И тут же добавил: "Это - часть нашей истории, если не искусства, то - культуры." Значит, не искусства.... А ведь когда-то авангардом были Ахматова и Бродский. Бродский - это шажок назад; тем не менее, по отношению к современной ему СОВЕТСКОЙ поэзии он БЫЛ авангардом. Что это? Стиль и традиции авангарда прошлых эпох выдаются за антиавангард ("здоровую традицию"), а нашей эпохе отказывают в праве иметь своих авангардистов. Таким образом, смысл происходящего, навязываемого сверху - попытка изъять искусство из культуры. Ничто иное, как программа регулирования литературы. Так уже было: в 1930-х - 1970-х. Достаточно зайти на любой "признанный" и не подвергающийся остракизму сайт современной русской поэзии. Сплошные "розы-морозы" - только на ахматовско-бродскистский лад.

   Но даже такие сайты все равно публикуют мои стихи. Потому что монотония однообразия и культурного обскурантизма нуждается хоть в каком-то оживлении пейзажа.