Вчера дождь был особенно мокрым. Сегодня суховат. А завтра выпадет белая крупа: помесь града и снежных хлопьев. Но я об этом ещу не знаю, потому что живу между вчера и будущим. Странное место. Здесь ничего не происходит. Уже что-то случилось и, видимо, произойдет потом. Но сейчас пусто - как в голове у гремучей змеи. Только мёрзлые ветви трещат извиваясь и избавляются от последних чешуйчатых листьев памяти.
        Яростно-проливная осень смыла сонливость. И я с неуверенной верой в будущее лето после нависшего над нами ледяного ужаса зимы включаю «обратный отсчёт» осенних листьев книги Сергея Малышева и погружаюсь в уставшие слова:

                                                         Осень благости полна,
                                                         подуривши всласть.
                                                         Есть у жизни тишина,
                                                         как туда попасть?

                                                         Ломким скрипом из-под ног
                                                         слышен каждый лист.
                                                         Одинокий, словно бог,
                                                         бродит атеист…

       Такая же одинокая поздняя осень подкрадывается ко мне с хрустом в кривых пальцах грома и пытается схватить через форточку блокнотные записи, разворошить письменные листы на подоконнике и выстудить все те слова, которые поднимаются вместе с толчками сердца к голове и пытаются прорваться к клавиатуре, но застревают где-то в горле морозным комом и холодят дыхание мысли.
        Вся эта необъятная ширь ранено-раннего осеннего дня, уже дотлевающего и готовящегося погаснуть для того, чтобы возжечь звездное небо и автомобильные фары, обволакивает меня хмарью и настойчиво выталкивает из неуютной квартиры с еле теплящимися батареями на улицу бытия и обочину пешеходной жизни:

                                            …Лежишь на обочине. Мертвые губы
                                            в улыбку заветное слово свело.
                                            А жизнь продолжается. Теплятся трубы,
                                            сады облетают и в мире светло.

        Это ведь всего лишь первый снег. Он ещё растает - колеблются в серой дымке мои бессвязные губы. Растает и моё закоченевшее тело. И душа еще развернется во все плечи, крякнет по-молодецки, по мышцам пробежит живительный озноб.
        Еще впереди спасительные дожди. И, быть может, третье бабье лето, потому что первое и второе уже было, но почему не быть и третьему? Еще и листья в утренней мороси возвернутся на деревья. И крыши домов пропекутся заново от ноябрьских тихих солнечных лучей.
        А, может быть, даже на свой день рождения в конце октября я, как и прежде, искупаюсь, закрывая этим отважным ритуалом плавательный сезон. Только если и случится это - не на Казанке, закованной теперь намертво новой беспощадной набережной, а на Волге, к которой я, хотя и испытываю священную любовь, но Казаночка моя - роднее и ближе…
        Моя песочная Казанка, где впервые я научился плавать в глубоком детстве, в юности разговаривала со мной на старой дамбе, ведущей от НКЦ к Кремлю. Она нашептывала бегущими маленькими волнами бесконечную вечернюю историю, а позднее, когда я подбирался к мужественному тридцатилетию - стала надиктовывать стихи, ещё бестолковые, но уже особенные.
        И я понимал, что особенный. С самого начала я был уверен в своей отдельности от всего. Осенью думалось об этом отчетливее:

                                                   И кто не тоскует украдкой
                                                   с подначки осенних дождей
                                                   над самой знобящей загадкой -
                                                   единственной жизнью своей?
                                                   Ты - словно листок безымянный
                                                   у здешних забот на краю.
                                                   Не страшно, но чувствовать странно
                                                   от прочих отдельность свою…

       Осенью вообще думалось острее. Промозглыми вечерами со своим умнейшим и уже стареющим псом я шуршал густо устланной искореженной желто-красной листвой возле кремлевской стены у Цирка, неспешно надвигаясь на Ленинский мост, укрытый от чужих взглядов старинными деревьями - теперь безжалостно вырубленными, чтобы они не портили вид. И в частых приступах самоистязания и жалости к себе думал о том, что, пожалуй, никому я не

                                                  …Я, наверное, живу на свете,
                                                  Чтобы меня любила моя дворняга.

        И вечность рисовалась мне как зияющая яма в небе. Я смотрел на звездные вихри, то и дело проносящиеся над городом и утешал себя мыслью, что вот так же и жизнь моя пронесется во времени, но кто-нибудь обязательно заметит мою яркую звездочку. А может быть, таких будет даже несколько или бесчисленное множество глаз, читающих мою жизнь по стихам, и что я обязательно напишу очень известное произведение и все его будут цитировать, поминая тем самым и меня, вот только бы создать его попозже,  иначе что мне потом будет делать?
                                             И вставала луна: