Последействие
                                            При румынах...                 
 

                                                                          Жиденок

                                                           Рассказ пятилетней Вали


Одесса, Большой Фонтан, дача Арнаутовой

Август 1942 года
Около 300 дней и ночей под страхом смерти


           Их увели...
          В ту ночь я спала одна на большой Тасиной кровати. Долго лежала в темноте с открытыми глазами.
           Было холодно и страшно. Поплакала немного. Но тихо.
           Зачем плакать громко, когда никто не слышит?
           А утром тетка Арнаутова, снимая с кровати мою скомканную и совершенно мокрую простыню, первый раз назвала меня «грязным жиденком». С этого дня я стала «жиденком».
           Так называли меня все: «Жиденок, оставь сейчас же макуху - это я приготовила для поросенка! Жиденок, не смей срывать с дерева абрикосы - я их пересчитала!»
            Меня выгнали из нашей комнаты в коридорчик, где стоял сундук.
           Спать на нем можно было только свернувшись калачиком и очень осторожненько, чтобы не свалиться на пол. Но зато его накрыли старым платком тетки Арнаутовой, и ночью, если очень холодно, можно им укрываться.
             А так, на самом деле, никому до меня никакого дела нет.
            И если тетка Арнаутова кричит: «Куда подевался жиденок?» - это значит, что их рогатая корова, Манька, мычит и хочет кушать, и я должна разрезать для нее солому.
            Сижу в кухне на полу у железного корыта и разрезаю большущими ножницами желтую колючую солому. Разрезаю и разрезаю. Пока корыто не будет полное. До крови на пальчиках.
             Ух, как я ненавижу эту сволочную корову! Такая жор-ливая.
             Я тоже, правда, очень жор-ливая. Так говорят все.
             И тетка Арнаутова, и тетка Федоренко.
             «Она токая жор-ливая. Жрет и жрет целый день».
             И правда.
             Ну не то, чтобы жру целый день, а просто целый день хочу кушать. И, вообще, я им всем, как они говорят, совершенно сто-черте-ла. Как сто чертей, наверное.
            Тетка Арнаутова остригла мне мои грязные патлы, теми самыми ножницами, которыми я разрезаю солому. Было больно, но зато я теперь совсем лысая и, как она говорит, ни на кого вошей не напускаю.
             Жалко только, что сандалики мои потерялись и от платьица весь подол оторвался и висит, как хвост. А так, ничего...
            Когда я не прячусь от тетки Арнаутовой по разным местам, я сижу на земле у дворового крана. Здесь, под краном, много хорошей черной грязи.
             Из нее, как раньше из пластилина, можно лепить всякие игрушки. Особенно я люблю лепить эту жор-ливую корову Маньку.
              Я леплю ее с рогами и с сиськами, и приделываю хвост из ее собственной соломы. А потом, когда она уже совсем готовая и, кажется, даже собирается мычать, я изо всей силы … бацаю по ней кулаком!
              Ба-а-а-ц!
              Вот тебе, корова! Вот тебе!
              Вот тебе мычать! Вот тебе солому кушать!
              Так, один раз, когда я сидела себе тихо под краном и лепила из грязи корову, откуда-то взялся мальчишка.
              Я сначала испугалась, но он ничего. Не стал толкать меня и дубасить, как другие, и даже «жиденком» не обзывал, а просто стоял и смотрел, как я леплю из грязи эту корову с рогами и сиськами, и громко смеялся, когда я изо всей силы бацнула и рас-коло-шматила ее кулаком.
              А потом просто махнул рукой и позвал маня за собой.
              И я побежала… Мальчишку звали Васька.
              И теперь я уже не пряталась от тетки Арнаутовой по разным местам, а целый день бегала за Васькой по чужим дачам.
              Васька искал на дачах ничейную еду.
             И, когда находил, на чужой веранде или на огороде, честно со мной делился. Он, правда, давал мне всегда маленькую морковочку, а себе брал большую. Но я же девочка.
              К вечеру, когда солнышко садилось, мы добегали до Васькиной хаты. Васька жил со своей мамкой в маленькой желтой хатке.
              Все в этой хатке было желтое - желтые стены, желтый пол и сиделка, к которой придвинут был стол. Вокруг был забор из кизяков, которые сушились на солнце. А посреди двора - большая яма, в которой Васькина мамка месила ногами глину, смешанную с коровьими каками.
              От этих каков здесь везде, во дворе и в хатке, сильно пахло и было много больших зеленых мух.
              Увидев нас с Васькой, мамка всегда очень радовалась и сразу же начинала кричать и ругаться: «Явился, явился байстрюк!» - это она Ваську так назвала.
               «Явился жрать и жиденка своего привел» - а это уже про меня.
              Наругавшись, как следует на байстрюка и на его жиденка, мамка вылезала из ямы, вытирала мокрый свой лоб желтыми от каков руками, вытирала руки о свою задранную юбку и шлепала своими голыми желтыми ногами в хатку.
              Мы с Васькой бежали за ней и быстренько усаживались на сиделку у стола, зная, что сейчас, вот прямо сейчас, она даст нам жрачку.
             И правда, злая Васькина мамка вдруг становилась добрая, переставала ругаться и доставала ушатом из печки … казан.
             Целый казан! С настоящей жрачкой, от которой так вкусно пахло, что даже хотелось плакать.
              Мамка ставила казан на стол и накладывала нам из него в две одинаковые щербатые миски желтую горячую мамалыгу, или растрескавшуюся картошку в коричневой шкурке, или даже суп из капусты.
             Жрачка была горячая, но мы все равно сразу же начинали ее шамать… Дуем на деревянную ложку и шамаем. Дуем и шамаем, и никак не можем нашаматься.
             Но пока мы так дули и шамали, и вылизывали миски и облизывали ложки, в хатке становилось темно, мамка на табуретке под печкой начинала потихоньку храпеть, а Васька клал свою патлатую голову на липкий от жрачки стол и начинал тихо так сопеть носом.
              Я тоже, тоже, очень хотела спать и, может быть, даже поспала бы здесь на столе, как Васька, но мне нужно было бежать на дачу к тетке Арнаутовой, потому что завтра, когда папа придет меня забирать, он будет искать меня там, у теток, в коридорчике, на сундуке.
              Вот поэтому я тихонечко выбираюсь из-за стола, выбегаю во двор и бегом через огороды на дачу.
              Бежать всегда очень страшно, потому что темно и луна, и звери всякие за деревьями прячутся, и собаки лают, и что-то трещит, и кто-то укает громко так: «О-гук! О-гук!»
             Но я все равно бегу. И прибегаю. И тихонечко, чтобы тетки меня не поймали, проскакиваю в коридорчик, и залезаю на сундук, и сворачиваюсь калачиком, и укрываюсь с головой вонючим теткиным платком…
             И, конечно, плачу немножко, и думаю о том, как завтра утром папа придет меня забирать, и как я ему все расскажу, про корову и про абрикосы, про тетку Арнаутову и про злую-добрую Васькину мамку.
              И как он будет сердиться и смеяться. И как нам будет от этого весело…
              И плакать уже не хочется, и можно начинать спать…


                                                            Шоколадная конфета

                                                                     Рассказ Вали

Одесса, Большой Фонтан, дача Арнаутовой

Август 1942
Около 300 дней и ночей под страхом смерти

             «Ва-ля!.. Ва-леч-ка-а!..»
             Это, кажется, тетка Федоренко орет.
             Но что это? Я уже не «жиденок», я уже стала, вроде, «Валечка»? Слово какое странное «Ва-леч-ка», никогда я его раньше не слышала.
            Ну, вот опять орет: «Ва-леч-ка-а! Иди до-мой-ой-ой! Скорень-ко-о! К тебе гость приехал! Из горо-да-да-а!»
             Гость? Из города?
             Ой, это, конечно, папа! Он уже пришел меня забирать!
             Я говорила, говорила Ваське, что папа обязательно придет сегодня. А он не верил и говорил, что мамка тоже не верит.
            Васька залезает на крышу дворового погреба, она, правда, косая и скользкая, но высокая и оттуда он сможет увидеть моего папу!
              А я бегу со всех ног на дачу.
              Гость из города сидит на веранде за столом с тетками и пьет чай. Это не папа!!!
              Это какой-то незнакомый дядька. Толстый, с красной мордой и в галстуке.
             Увидев меня в дверях веранды, дядька встает из-за стола и смешно так кланяется и говорит: «Мое почтение!»
              А потом берет меня за руку и тянет за собой в сад.
            Здесь он устраивается на каменной скамейке под орехом, ставит на землю свой коричневый дранный портфель и зажимает меня между колен, крепко так зажимает, наверное, чтобы я не смогла вырваться и убежать. Мне неудобно так стоять, и от дядьки противно пахнет табаком и чем-то еще кислым. И я уже собираюсь плакать.
             Но дядька неожиданно нагибается и вынимает из своего портфеля белую коробку с большим красным цветком посредине.
              Ой, что это?
              Это, кажется, похоже на конфеты?!
             На те, которые всегда раньше дарили детям на день рождения! Дядька от-кры-вает коробку…
              Да, да, это конфеты!!!
              Настоящие шо-ко-ладные конфеты!
              Коричневые, в кругленьких белых бумажках, как тогда, давно, когда мы все жили в Одессе, на Петра Великого, в доме дедушки Тырмоса.
              Я осторожненько, чтобы дядька этот чужой не заметил, протягиваю руку к коробке, хватаю одну, самую близкую ко мне, конфету и . . . быстренько запихиваю ее себе в рот.
              Вместе с белой бумажкой.
              Дядька смеется: «Хе-хе-хе!»
             И говорит: «Послушай, девочка, меня зовут Кардашев. Комиссар Кардашев из сигуранцы. Знаешь, я большой друг твоей мамы. Я ищу ее, твою маму. Она мне срочно нужна. По важному делу. Скажи мне, пожалуйста, девочка, где я могу ее найти?»
              Дядька все говорит, и говорит, и говорит.
               Я слушаю его и не слушаю, и ничего не отвечаю. Молчу и все…
              Молчу и опять осто-рож-ненько протягиваю руку к конфетам. Дядька отводит мою руку в сторону своей ручищей и морщится.
              «Ну и руки же у тебя», - говорит.
              «Руки, как руки», - думаю я.
             Он вытирает свою испачканную об меня руку о свои штаны и продолжает, как говорит Тася, «морочить мне голову»: «Где мама? Видела маму? Когда? Где? С кем? Кто сказал? Кто рассказал? Кто передал привет?»
               И опять - на полу мочала, начинай сначала.
              «Где мама? Видела маму? Когда? Где?»
               А я молчу. Стою и молчу.
               Рот мой полон вкусного шоколада.
               Я еще не проглотила ее, ту первую мою конфету.
               Я молчу. И пробую хватануть еще одну конфету. Для Васьки. И молчу.
               Кардашеву, наверное, все это уже надоело.
               Он сердится: «Ты глупая девочка. Тупая!», - говорит он.
               «Сам ты дурак!», - думаю я.
               И молчу. И протягиваю руку к конфетам.
              «Ну ладно. Можешь взять еще одну конфету, - говорит он. - Но помни, если ты услышишь что-нибудь о маме, ты должна немедленно, слышишь, немедленно, рассказать об этом тете Арнаутовой или тете Федоренко. Они знают, где меня найти. Помни, что это очень важно. Важно для твоей мамы!»
              Я хватаю конфету, зажимаю ее в кулаке, выкручиваюсь из-под его рук и бегу. Бегу к Ваське.
              Лезу на четвереньках по скользкой косой крыше погреба. В кулаке у меня конфета. Шоколадная.
              Васька соскребывает растаявшую конфету с моей грязной ладошки и облизывает свои, тоже грязные, пальцы.
               Он улыбается. Вкусно.
               С крыши погреба мы смотрим на дядьку, который сказал, что его зовут Кардашев.
              Он на крыльце. Болтает о чем-то с тетками и размахивает руками. И вот, наконец, уходит.
               Васька радуется и говорит: «Ушел гад...»


                                                   Чего не знал комиссар Кардашов

                                                                      Рассказ Вали

Одесса, Большой Фонтан, дача Арнаутовой

Август 1942, двумя днями раньше …

             На самом деле я, конечно, видела Тасю. Кажется, один раз.
             Было это так.
             В самом конце теткиного огорода, у забора, есть деревянная будка - уборная.
             Как-то вечером, когда уже было темно, и я бегом возвращаясь от Васьки на дачу через огороды, из уборной выглянула Тася.
             «Ролли! Роллинька, - позвала она. - Иди сюда, сюда!»
             Я подбежала и протиснулась к ней в тесную темную будку. Тася закрыла дверь на крючок и крепко прижала меня к себе.
              А потом она стала почему-то добрая, как папа. Гладить меня по моей лысой голове, плачет и быстро-быстро так говорит: «Деточка моя… Деточка… Все будет хорошо! Все будет хорошо!»
             Мне даже стало ее жалко, и я сказала, что если все будет хорошо, так зачем же плакать?
              А она говорит: «Я не плачу», - и опять быстро-быстро. - «Папа пока еще в тюрьме. Но скоро я вытащу его оттуда. И мы уедем, все вместе уедем, уедем далеко. А пока нужно молчать!»
              «Я молчу!», - говорю я.
              «Вот и хорошо!»
              Ну вот, опять зачем-то общупывает меня всю и плачет: «Деточка моя! Господи, какая оборванная! Какая худая, наверно голодная. А у меня даже нечего тебе дать. Что делать? Что делать? Потерпи, Роллинька, потерпи. Слушайся Арнаутову. Я верю, скоро все это кончится. Все будет хорошо. Мы опять будем вместе. А теперь беги. Я не могу здесь долго оставаться. Меня могут схватить. Я ухожу.
              Помни о нас. Помни меня и папу. И молчи. Главное, молчи».
              Тася уходит.
              А я бегу на дачу. Проскакиваю в коридорчик, залезаю на сундук… И плачу. Немножко.
              Тася…
              Она ведь моя мама…

                      
                                                                  «Черная метка»

                                                     Из письма Таси к дочери в Израиль
                                                              Одесса, 10 декабря 1976
 

События августа 1942 года

Оккупированная Одесса
Около 300 дней и ночей под страхом смерти

            «…Ты помнишь, моя дорогая девочка, как в тот вечер, когда нас с папой арестовали и увезли в город, в полицию, мне удалось каким-то образом улизнуть из полиции, а твой папа, к несчастью, остался в руках румын.
            Уже на следующее утро румыны поняли, что произошло. Разразился скандал. Наше дело усложнилось. Папу перевели из полиции в сигуранцу, а меня начали разыскивать.
            Как ты понимаешь, вернуться к тебе, на дачу Арнаутовой, я не могла, пришлось остаться в городе. Я ночевала в развалках, а иногда и у добрых людей, дававших мне, беглой еврейке, приют и кусок хлеба.
             Ты, конечно, помнишь Тиму и Нину Харитоновых, чаще всего я ночевала у них и вместе с ними искала пути, чтобы вытащить папу из сигуранцы.
             Сигуранца была в те дни известна у нас в Одессе своими жестокими пытками, ее называли «румынским гестапо». Каждый день, проведенный в этом заведении, приближал папу к смерти. Его били резиновым шлангом, пытали голодом, жаждой и даже электрическим током.
             После нескольких недель, проведенных в сигуранце, папа уже похож был на мертвеца - худой до ужаса, покрытый ранами и кровоподтеками, со сломанной левой рукой, с перебитыми пальцами на правой, с выбитыми зубами. Люди, видевшие его в таком состоянии, были потрясены.
            Его допрашивал иногда комиссар Кардашев (тот самый, который приезжал в Дерибасовку и угощал тебя шоколадными конфетами), а иногда и сам главный палач, военный претор подполковник Никулеску-Кока.
             Никулеску, человек необычайной силы и жестокости, бил папу кулаком по лицу, грозил расстрелом и требовал от него признаться, что он «вонючий жид». А папа выплевывал ему в лицо свои выбитые зубы и, почти теряя сознание, без конца повторял: «Sunt Karaim! Sunt Karaim! Я караим!»
              Не сумев выбить из папы признания, Никулеску пошел другим путем.
            Он решил организовать очную ставку папы с председателем одесской общины караимов. Когда папе сообщили о предстоящей ему очной ставке, он не испугался.
             Он почему-то был уверен, что председатель общины порядочный человек и не сможет его предать.
              Очная ставка должна была состояться здесь же, в сигуранце, в следственной камере. Когда конвойный ввел папу в камеру, председатель уже сидел за столом, спиной к двери. С папы сняли наручники и посадили за тот же стол напротив председателя.
              Папа поднял голову, посмотрел на своего визави и обомлел: с лица председателя на него «внимательно» смотрели два больших изуродованных бельмами незрячих глаза.
               Председатель одесской общины караимов, глубокий старик, был слеп!
               «Очная ставка» должна была проходить со слепым человеком?!
               Взяв себя в руки, папа начал рассказывать Слепому придуманную нами, абсурдную, на самом-то деле, историю. О маленьком городе Кюрасу-Базаре, на полуострове Крым, где, якобы, родилась его мать-караимка. Об отце-караиме, по фамилии Шилибан, с которым в начале века мать его развелась. И, наконец, о еврее, Соломоне Брейтбурде, который, женившись на матери, усыновил его и дал ему свою фамилию и отчество.
               Слепой слушал папу терпеливо, не перебивая.
              И даже, когда рассказ был окончен, еще помолчал немного, как бы обдумывая услышанное, а затем, неожиданно громко и четко для такого дряхлого на вид человека, сказал:
            «Все одесские караимы зарегистрированы. В нашем списке значится тысяча караимских семей. Мы все знаем друг друга. Вас мы не знаем.
              Я никогда не слышал о вашей матери-караимке, родившейся в Кюрасу-Базаре, и об отце по фамилии Шилибан.
              Я не могу вас видеть, но знаю, что вы не караим и документы ваши, наверняка, поддельные. Я думаю, что вы еврей, выдающий себя за караима».
              Закончив этот обвинительный монолог, Слепой встал и, нащупывая палкой дорогу, пошел к двери.
              Папа был потрясен. И все же нашел в себе силы крикнуть Слепому вслед: «Господин председатель! Господин председатель! Постойте! Подождите! Поймите же, вы подписываете мне смертный приговор!»
              В ответ он услышал лишь резкий стук палки по цементному полу камеры. Ты только не думай, моя девочка, что я рассказываю тебе сказку - просто жизнь иногда бывает страшнее самой страшной сказки.
              Всю свою дальнейшую жизнь твой папа не мог забыть этого Слепого и всегда говорил, что он напоминает ему слепого нищего из романа Стивенсона «Остров сокровищ». В этом, любимым им с детства, романе слепой принес одноглазому пирату Билли Бонсу «черную метку», которая по пиратским законам была равнозначна смертному приговору.
               Слепой председатель общины караимов тоже в тот день принес «черную метку».
               Я не знаю имени этого Слепого, а если бы знала, не стала бы называть. Зачем? Его давно уже нет в живых. А я, я не держу на него зла. Наверное, он просто не мог признать караимами всех мужчин-евреев, выдававших себя за караимов.
               И твой папа не был исключением.
               Господи, как меня захватывают эти воспоминания, они надвигаются на меня одно за другим с невероятной образностью, точно это было вчера - а ведь это было 34 года назад - целая вечность.
               Если еще что-то вспомню, напишу. Мне хочется, что бы ты все знала и помнила. Мама».

              

                                               Фрагмент из письма Таси о «черной метке»
                                                               Одесса, 10 декабря 1976



                                                                         Взятка

                                                   Из письма Таси к дочери в Израиль
                                                          Одесса, 3 марта 1977 года

События августа 1942 года

Оккупированная Одесса
Более 300 дней и ночей под страхом смерти

            «…Поверь мне, моя девочка, что в те страшные дни августа 1942-го, скрываясь от преследования, я думала только о том, как спасти папу.
           Рискуя жизнью, я шла на встречи с малознакомыми людьми, искала связи с сигуранцей, хотела заплатить, дать взятку следователю, который вел наше дело.
             Как оказалось, этот следователь, комиссар Кардашев, тоже искал меня - он уже успел допросить нескольких наших знакомых, был у Тимы Харитонова, ездил в Дерибасовку, надеясь, обманув тебя - ребенка, узнать, где я скрываюсь.
             Мы с Кардашевым, фактически, шли навстречу друг другу.
             И, в конце концов, через одну из моих старых знакомых, некую Женьку Гидулянову (ты ее знаешь), нам удалось завязать «деловые отношения».
             Кардашев, белоэмигрант, хорошо знавший русский, приходился Гидуляновой, по её словам, каким-то дальним родственником, и она сумела договориться с ним об условиях сделки.
             Сделка заключалась в следующем: я плачу комиссару 1500 немецких марок, а он, взамен этого, признает, что папа по национальности караим, закрывает дело и выпускает его из-под стражи.
             Одновременно с этим, сигуранца прекращает искать меня и преследовать тебя, ребенка.
              В соответствии с этой договоренностью, я должна была прийти на частную квартиру к помощнику следователя - человеку по имени Сережа, и передать ему для Кардашева обусловленную сумму денег.
              Так я и сделала.
              Достала с большим трудом деньги и пришла на квартиру к помощнику следователя, оказавшемся молодым, славным парнем, из армян, прекрасно говорящим по-русски.
              Передала деньги. Поблагодарила за труды. И вышла…
              А у ворот дома меня уже ждал Кардашев.
              Всю эту комедию со взяткой он сам организовал для того, чтобы меня поймать. Это была «ловушка».
            Меня арестовали по обвинению в сокрытии национальности и дачи взятки должностному лицу.
              И вот я сижу, в префектуре полиции, на Пушкинской угол Бебеля, в сыром и грязном подвале, одна. Вторую неделю без передачь. Румынские солдаты, часовые, сжалившись надо мной, дают мне, иногда, «от себя», кусок хлеба и полбутылки кефира.
              Меня почему-то пока не допрашивают. И я коротаю дни, думая о нашем безвыходном положении.
               Папу добивают в сигуранце.
               Ты у чужих, недобрых людей. Завтра они могут выкинуть тебя на улицу, привести в полицию, обречь на смерть.
               Я за решеткой, и уже ничем не могу вам помочь, ни папе, ни тебе.
              Но вот, однажды, отворилась дверь моей камеры и в нее вошел новый арестант. Почему-то мужчина.
               Мужчина в женской камере!? Странно!
               И арестант тоже какой-то странный. Ничем не напоминавший арестанта. Очень толстый, холеный, в шикарной одежде, на руках дорогие брильянтовые перстни…
               Я вначале думала, что это «подсадка», но потом мы разговорились.
             Оказалось, что человек этот - Дмитрий Асвадуров, и задержан он по тому, знаменитому «Делу Асвадуровой», о котором я тебе уже писала.
 

                        

                                                      Фрагмент письма Таси в Израиль
                                                              Одесса, 3 марта 1977 года

            Теперь я узнала об этом нашумевшем деле, как говорится, из первых рук.
           Братья Асвадуровы, известные одесские богачи, владельцы Табачной фабрики, бежали из Одессы с белыми в 1919 году в Румынию, и с тех пор живут и процветают в Бухаресте. Один из них чуть ли ни заместитель министра юстиции в правительстве Антонеску.
            В Одессе у Асвадуровых много недвижимости, и они вдвоем с братом приехали сюда, чтобы ее реализовать.
           В частности, им принадлежит большой пятиэтажный дом на Пушкинской угол Троицкой, носящий имя «Дом Асвадуровых».
 

                                               

                                                                   Дом Асвадуровых
                                                                       Одесса, 1915

             Вот из-за этого дома вся эта история и произошла.
            Еще до приезда братьев из Бухареста, жена одного из их дальних родственников - Лидия Асвадурова, объявила себя владелицей этого дома. Она сделала в доме ремонт, вставила стекла, починила крышу и стала сдавать квартиры.
             Прибыв в Одессу, братья потребовали вернуть дом. Лидия отказалась.
            Тогда Асвадуровы подали в суд. В ответ на это, Лидия подала встречный иск - возмещение денег, потраченных на ремонт. Дело затягивалось.
             И, вдруг, неожиданно, в румынскую полицию поступил донос. Анонимный доносчик утверждал, что Асвадурова еврейка и живет по подложным документам. Лидию Асвадурову арестовали, допросили, проверили документы и, убедившись в том, что она русская, освободили.
             Но через несколько дней ее, по такому же обвинению, арестовало немецкое гестапо. В гестапо Лидия провела всего два-три дня.
              Ее замучили и убили.
            Гибель Асвадуровой вызвала большие волнения в городе, и теперь следственные органы ищут анонимного доносчика. Подозревают братьев Асвадуровых, которые ведут с ней тяжбу из-за дома, и кроме них, еще одну женщину - жилицу дома, немку.
              Братьев задержали и для того, чтобы они не сговаривались между собой во время следствия, рассадили по разным камерам.
             Так счастливый случай привел в мою камеру человека, которому суждено было сыграть огромную роль в нашем спасении.
             Рассказ Асвадурова произвел на меня большое впечатление, я стала с ним откровенна и назвала ему свое имя и фамилию.
              Асвадуров изменился в лице и сказал: «Вы знаете, здесь в Одессе, был когда-то знаменитый хирург - доктор Иосиф Тырмос. В 1917-м он сделал мне тяжелейшую операцию. Я буду вечно ему благодарен - он спас мне жизнь».
              Я не могла сдержатся и сказала: «Это был мой отец».
              Трудно передать тебе, моя девочка, что произошло с Асвадуровым.
              Мы проговорили всю ночь, и в конце концов он сказал: «Я постараюсь Вам помочь. Я пришлю Вам своего адвоката».
             Утром Асвадурова увели на допрос, и, скорее всего, освободили. Во всяком случае, в мою камеру он больше не вернулся. Но в тот же день, вечером, его дворник принес мне большую продуктовую передачу.
              А на следующее утро в моей камере появился … адвокат».


                                                                      «Лисичка»

                                                    Из письма Таси к дочери в Израиль
                                                          Одесса, 21 апреля 1977 года

События августа 1942 года