Shechtman

                   * * *
Весь корчась под бичами слов, 
Я расскажу о том, 
Как дыбился телами ров, 
Как умирали в нем, 

Как холодна и как мертва 
Предутренняя тьма, 
Как пляшет девочка у рва, 
Сошедшая с ума. 

Я расскажу про цепь людей 
С железом на груди, 
Про одного - он всех главней, 
Весь в черном, впереди. 

Я расскажу, как черный тот, 
Слуга заплечных дел, 
Кривя в усмешке черный рот, 
На девочку глядел, 

Как выстрелом в багровый цвет 
Преобразилась тьма 
И как во тьму ушел рассвет, 
Боясь сойти с ума... 

Я расскажу свой горький стих, 
Зажгу огонь свечей, 
Налью - за мертвых и живых, 
За мир без палачей! 

И пусть никто не избежит, 
Суда, что Бог вершит! 
Ho девочка во рву лежит. 
Лежит, лежит, лежит...

          Мюнхен-72

                            Памяти олимпийской команды Израиля, 
                            погибшей в 1972-м году в Мюнхене 
                            от рук арабских террористов 

Ты дома автомат оставил. 
Ты прилетел не воевать. 
Ты знал, что в свод спортивных правил 
Не входит право убивать. 
И ты, как все, шел на параде 
В совсем не воинском строю… 
Но в пироги Олимпиаде 
Зачем-то влили кровь твою. 

"Да будут Игры продолжаться!" - 
- воззвал высокий Комитет. 
Решенье вынесли паяцы 
Съесть окровавленный обед. 
O, подлый дух в здоровом теле 
И плюс хороший аппетит! 
Убили те, а эти съели, 
А Мюнхен, как всегда, простит! 

А вы все - быстрый, сильный, меткий - 
Не забывайте мертвых глаз... 
Пусть в ринге, в корте и над сеткой 
Они вам явятся не раз. 
Они не ждут от вас ответа. 
Теперь им не нужны слова. 

И мать - Мирьям из Назарета - 
От горя своего мертва…


1972г.

                  Особые профессии 

Молящийся еврей напоминает лунатика; и это 
Немного смешно, но улыбаться не спешите заранее… 
В женском религиозном колледже среди других факультетов 
Есть факультет медсестёр по уходу за ранеными. 

И в лица его студенткам я, охранник, смотреть боюсь, 
Словно крик безмолвный излучают глаза их. 
Ничего удивительного - ведь чем старше курс, 
Тем страшнее рисунки телесно-кровавых мозаик. 

Девочкам рассказывают, как легко человек поддается огню, 
И как важно потом обращаться с ним правильно и аккуратно, 
И что, вынося раненого из боя, следует взять оторванную ступню, 
Которую, может быть, солдату пришьют обратно. 

А еще в здешней армии есть "группы особого повода" - 
- для сообщений о гибели близких отцу или, скажем, невесте… 
И ни письмам, ни радио, ни телефонному проводу 
Не доверят такой человека калечащей вести. 

Они приходят по трое, поднимаются по лестнице гуськом, 
Но только не ранним утром и не на́ ночь, 
Никогда не пользуются лифтом и электрическим звонком 
И за время службы улыбаться отвыкают напрочь. 

Я знаю, у отобранных в эти группы есть лекции, зачеты и практика: 
Психология, первая помощь и прочее - месяца этак четыре. 
Да, молящийся еврей напоминает лунатика... 
А с каким же еще лицом можно молиться о мире?

                     * * * 
                                    п. А.Ф.

А знаете, как выживают поэты 
В священнейшем городе нашей планеты? 
Как грузят шкафы и как это не сладко 
На сером исходе шестого десятка? 

А если однажды им денег хватает, 
То в Лод или в Хайфу билет покупают, 
Где друг благоденствует, ибо снять мог он 
Отдельную комнату, правда, без окон… 

Под сводом подвала грустя и хмелея, 
Два русских поэта, два старых еврея 
Читают стихи, выпивают помалу, 
И русское слово гудит по подвалу. 

В подвале оно благозвучно едва ли, 
И в мудрости многой есть много печали... 
В подвале оно не поет, не лучится, 
Как ветку свою потерявшая птица. 

Тяжелыми лицами в руки уткнутся: 
Еще не забыть и уже не вернуться... 
А там, над подвалом, - высокое небо, 
Не давшее им ни покоя, ни хлеба.

    О русских и нерусских

                             Юрию Садовскому

Первородство получив у грека, 
Вкус - у франка и у немца - суть, 
Числят в предках русские от века 
Степняков, и викингов, и чудь, 

И славян, конечно… И не скроет 
Ложь того, что вовсе не старо. 
Так что, Юра, все-таки не стоит 
Воздавать забвеньем за добро. 

А кого Россия там спасала, 
Ты об этом, Юра, не суди. 
И моих сородичей немало 
Тоже Звезды носят на груди. 

Русь идет путем крутым и странным, 
Собирая лучшее, идет. 
Сделали Гуревич с Микояном 
Самый лучший русский самолет. 

Эйзенштейн и страстно, и сурово 
Снял для мира русское кино, 
И Сарьян не хуже Васнецова, 
И Курчатов с Таммом заодно. 

Бродский, Цой - не русские ль витии? 
А Бахыт?... Забудем ли о нем? 
Русский - это любящий Россию, 
А не тот мордатый с кистенем, 

Рвущий тельник и чужие глотки, 
И погром лелеющий, и месть… 
Юра, замолчи и выпей водки 
За столом, где всем нам место есть!

Антисемиту

И наш очаг не стал родным для них,
И своего Отечества не помня...
Ю.Садовский, «Вечные изгнанники»

Все тот же ты - в столице и глуши
Своих не оставляющий радений,
Поклонник вечных Третьих отделений
И будто бы загадочной души...
Кому ты врешь? Оставь свой подлый пыл!
С несчастных, что явились в непогоду,
Ты драл три шкуры за сухарь и воду,
И богател - и недоволен был:
За что таланты им даны судьбой?
А коли так умны и беспокойны,
Oтветят пусть за мор, и глaд, и войны,
И все грехи, твoримые тобой!
Их мучали, терзая и кляня,
Ты и тебе подобные невежи.
Они ушли.
- А благодарность где же? -
Орешь, без них прожить не в силах дня.
А мог бы - всех на плахи и кресты!
Ты б отказал им в воздухе и свете...

Мне жаль тебя: твои уходят дети
К тому, кого так ненавидишь ты!